Чморить Богданова и Маха

Предыдущие подборки ленинских грубостей (1, 2, 3) можно было бы воспринимать как философский курьез. У меня в процессе обработки пресловутого «Материализма и эмпириокритицизма» сформировались и другие подобные коллекции, например, использование едких простонародных пословиц и поговорок, злоупотребление риторическими вопросами, заигрывание с читателем и т.п. Однако не для того я затеял столь объемный цикл лонгридов об «основном философском произведении» Ленина, чтобы полюбоваться его словесными безобразиями. Цитаты, которые последуют ниже, уже не просто свидетельства ленинской бесцеремонности, несовместимой со сколь-нибудь ответственной научной или общественной деятельностью. Они иллюстрируют ответы на два вопроса: 1) зачем был написан «МиЭ»; 2) действительно ли содержание этой книги имеет теоретическую ценность (спойлер: ни малейшей). И все-таки, немного «токсичной» статистики здесь не помешает, чтобы уже не возвращаться к этой теме.

Произведение «Материализм и эмпириокритицизм» невелико по объему, если сравнивать с письменным наследием других философов. Несмотря на то, что ему отведен отдельный том в полном собрании сочинений Ленина (18-й, если брать издание 1973 г.), сам текст опуса занимает там всего 370 страниц из 542, остальное — предисловия и справочный аппарат. При этом следует внести еще пару корректировок. Когда я готовил текст «МиЭ» к автоматической компьютерной обработке, выяснилось, что он содержит без малого 4000 грамматических предложений (3925, но к особой точности я не стремился, где-то и пара-тройка «слиплись», а где-то, наоборот, не грех бы разбить длинное предложение на два-три). Однако Ленин перемежает собственные доводы цитатами, порой довольно обширными, из чужих книг. Таковых цитат автоматическая обработка выявила 852, хотя на самом деле там еще много косвенных. В цитировании нет ничего плохого, но это, все-таки, не авторский текст и его следует вычесть из общего объема. Если округлить количество цитат до 1000, а количество предложений до 4000, то там остается 3000 предложений, которые можно считать «чисто ленинскими».

Разбив текст на предложения, удалив примечания и служебные символы (ссылки, номера страниц), т.е. приведя его к более-менее связному, пригодному, скажем, для чтения вслух, а не научному повествованию, я расставил для каждого предложения тэги, характеризующие токсичность: «оскорбление», «переход на личности», «аргумент к невежеству», «аргумент к авторитету» и т.п. Для многих, если не для большинства предложений, пришлось задействовать более одного тэга, поскольку автор их с удовольствием сочетает (например, ничто не мешает совместить в одном предложении оскорбление и подмену тезиса). Кто-то с моей расстановкой тэгов может не согласиться, но «признак токсичности» получили 1683 предложения из 3000. Даже если предположить, что я плохо, в неблагоприятную для автора «МиЭ» сторону округлил количество его собственных грамматических предложений, все равно получается не меньше половины!

Кстати, о знаках восклицания. Восклицательных предложений в «МиЭ» 283, т.е. порядка десяти процентов. Для философской работы это абсолютно, батенька, неприемлемый показатель. Прямо сейчас, прежде чем продолжать писать этот текст, я провел эксперимент: скачал работу современного Ленину философа И.А. Ильина «О сущности правосознания» и посчитал количество восклицательных знаков в ней. Обнаружилось 5, да и то… во введении, написанном каким-то современным автором, т.е. сам Ильин (это вам не Ильич) восклицательные знаки не использовал совсем! Уверен, что если подобным образом проанализировать произведения других современных Ленину русских философов — Н. Бердяева, Вл. Соловьева, П. Флоренского — картина получится аналогичной. И это не потому, что «зловредные буржуи» не допускали «прогрессивного новатора» в намеренно закрытую для революционеров сферу интеллектуальной деятельности. Это потому, что философия как раз и занимается очищением сознания от субъективности, надежным признаком которой являются эмоции. В этом плане Ленин похож на мясника, ворвавшегося в стерильную хирургическую операционную с окровавленным топором, которым только что разделывал свиные туши на городской площади, и криком: «Да чё тут думать, очкарики хреновы! Щас тяпну разок — и всех делов!» Ну да, а то тут одни дураки собрались, не знали, что «тяпнуть» можно. Нужно не просто отсечь или нарастить пораженные заболеванием или травмой ткани, нужно сделать это с минимальным вредом для здоровой части организма, вот чем были заняты философы на рубеже XIX — XX вв. А «тяпать» уже древние греки не рекомендовали, даже родственные Ленину материалисты.

Но «философия» Ленина не только неуместна, она еще и подла. Он похож на боксера, утяжелившего перчатку подковой, на манер чаплинского героя. Оскорбления, которыми он осыпает заслуженных мыслителей, не сделавших никакого вреда ни ему лично, ни даже боготворимому автором «МиЭ» пролетариату, реально укоротили жизнь, например, Эрнсту Маху, который хоть и не назвал обидчика по имени, но об ощущении оскорбленности в предисловии к очередному изданию своей книги сообщал. То, что устроил Ленин на страницах «МиЭ», иначе как избиением лежачих не назовешь. Оно ничуть не уступает по силе, например, той травле, которая была развязана в конце 1950-х в адрес Б.Л. Пастернака. Ведь вслед за Лениным эмпириокритиков более полувека были вынуждены ненавидеть и высмеивать, подчиняясь партийной дисциплине, все коммунисты СССР и других стран, а это миллионы и миллионы. Заглядывать же в сами произведения Э. Маха, чтобы убедиться в том, что по безобидности их можно сопоставить, разве что с какой-нибудь «Занимательной физикой» Я.И. Перельмана, строго запрещалось.

В криминальном жаргоне есть слово «чморить». Это не просто унижать. Унизить может учитель ученика, чтобы тот усвоил какой-нибудь жизненный урок, например, что в школу нельзя приходить неопрятно одетым; это и не оскорблять: оскорбления не редки в бытовых ссорах, после которых отношения довольно часто восстанавливаются; это даже не травить — создавать невыносимую обстановку, чтобы человек отстранился от общества, перестал получать социальную поддержку. Чморить ­— это понижать в социальной иерархии, низводить до роли «шестерки», причем не за какие-то качества, а просто чтобы морально сломать, например, того, кто к такому отношению не готов. Человека не изгоняют, но каждый знает, что такой-то в немилости у пахана и место несчастного — у параши. Вот это приходит на ум, когда читаешь бесконечные потоки сквернословия, выливаемых Лениным на головы интеллектуалов, которым не посчастливилось в чем-то ему «не угодить».

Зачем же человеку понадобилось так сильно — оскорблениями в адрес безобидного, беззащитного и при этом заслуженного старика — портить себе карму? Такое не принято даже у уголовников. Ведь не из любви же к «искусству»? Ну, во-первых, а почему бы и не из нее, родимой? Есть немало людей, которым нравится унижать, оскорблять и разрушать. Лет 30 назад это было не так заметно, но в наши дни за примерами далеко ходить не надо, весь Твиттер в последние недели наполовину заполнен соответствующими сценами. Так что без всяких натяжек можно сказать, что склонность к хулиганству (не в милом, переносном, а в прямом, уголовном смысле) была у Ленина в крови. Но были, конечно, и более существенные причины для появления на свет «Материализма и эмпириокритицизма».

Шел суровый 1907 год… Впрочем, для кого суровый, а для кого и обнадеживающий. Первая русская революция шла на спад, у России впереди было лучшее десятилетие в ее истории. Однако лидер большевиков Ленин… Я мог бы написать В.И. Ленин, но не делаю этого не из неуважения, а потому, что этот человек так любил скрытность, что непонятно, как его звали на самом деле. То он Николай Ленин, то Владимир Ленин, то Владимир Ульянов, то Вл. Ильин (так значится на обложке его главного «философского труда», но разве главные философские труды подписывают псевдонимами?) Итак, лидер большевиков Ленин в 1907 году был как раз разочарован тем, что революция идет на спад. В предыдущие месяцы он понял, насколько важны для ее успешного проведения те самые презренные деньги, против удачливых обладателей которых — помещиков и капиталистов — он всю жизнь воевал.

Ради материального обеспечения революции Ленин был готов на многие преступления и сделки, не говоря уж о нарушениях партийной дисциплины, а нарушать было что. Только большевистская фракция приноровилась совершать грабежи с целью насильственного отъема в пользу революции финансовых средств у «богатеньких буратин», как V Лондонский съезд РСДРП, формальным членом которой Ленин состоял, запретил экспроприации. Бузотеры, которых вождь собрал вокруг себя, остались на бобах: ни тебе взрывчатки купить, ни браунингов, да и широкой, красивой жизни бандитская душа иной раз требует. Нет, сам Ленин в склонности к шику никогда не был замечен, но вот непосредственные исполнители, в ряды которых нередко попадали самые обыкновенные уголовники, на голом энтузиазме работать могли и отказаться. Да и не в энтузиазме дело. Гоп-стоп, как и любая другая профессиональная деятельность, требует существенных затрат физической и нервной энергии, некоторого реквизита, поэтому у каждой экспроприации, помимо прибыли, есть еще и себестоимость.

В общем, вопреки решению съезда, не удержался Ильич, затеял знаменитое тифлисское ограбление вместе со Сталиным. Дело получилось громким, но беспонтовым. О том, почему с такими трудами и жертвами добытые деньги так и не удалось пустить на дело революции, в наши дни можно прочитать в Википедии. Добавлю лишь, что Ленину, оказавшемуся в 1908 г. в Европе, пришлось не только материалы для книжки собирать, но еще и спасать из тюрем товарищей, попавшихся на размене меченных купюр.

Что же теперь, сидеть и ждать от управляемого ненавистными меньшевиками ЦК подачек, на которые не то что вооруженное восстание не организуешь, но и концы с концами в условиях эмигрантского быта не сведешь? Не таков был наш герой! Еще во время подготовки к V Лондонскому съезду он узнал, что существуют богатые джентльмены, которые не прочь не то чтобы пожертвовать, но на льготных условиях одолжить существенные суммы на дело революции. Один из них действительно профинансировал Лондонский съезд, что позволило хотя бы разместить участников по гостиницам и несколько недель кормить бутербродами.

Зачем буржуям было поддерживать революционеров в ущерб собственному социально-политическому классу — в это Ленин вникать не стал. Он, наверно, пришел к уголовной истине о том, что «лохов надо учить» и заимствованиями у капиталистов, по всей видимости, гнушаться перестал. Отсюда вытекает гипотеза о крупных, долгосрочных займах, сделанных большевиками в 1908 году. Она отлично объясняет причины появления на свет именно тогда «Материализма и эмпириокритицизма»: интернациональные финансовые круги решили тогда руками большевиков прибрать к рукам Россию (см. исследования Э. Саттона).

При чем здесь книга? В декабре 1907 года Ленин совершает героический «ледовый поход» по зыбям Финского залива с дачи «Ваза» под Питером в Стокгольм, а оттуда через Берлин в Женеву. Этот эпизод биографии вождя базируется на столь зыбких источниках, что возникает вопрос: а уезжал ли он вообще из Женевы в 1905 г.? Как бы то ни было, к концу Первой русской революции большевики действительно должны были прийти к мысли, что для успешного осуществления революции в России нужно полноценное, обильное, регулярное, а не урывочное финансирование. В этом смысле проживание в Швейцарии — финансовом центре планеты — не могло не свести Ленина с людьми, готовыми совершить долгосрочные инвестиции в будущую российскую революцию. Только вот за «здорово живешь» такие деньги, конечно, никто не одалживает.

Финансистам нужно было предъявить серьезную, дисциплинированную партию, готовую не только теоретизировать, но и действовать. Подчинявшая же в то время Ленину часть РСДРП (большевистская фракция) была больше похожа на рыболовный кружок. Мало того, что виднейшие большевики, вместо того, чтобы вместе с восставшим пролетариатом отстреливаться на баррикадах от казаков и семеновцев, проживали в комфортнейших местах Европы (у Горького на Капри, например), так они еще, вместо того, чтобы заниматься революционной оргработой, принялись философские книжки писать, да не просто как частные исследователи а с целью, ни много ни мало, «подправить» самого Маркса! Под такую размазню ни один инвестор денег, конечно, не дал бы. Пришлось Ильичу железной рукой наводить порядок в своей епархии и поганой метлой выметать идеологическую шелуху. В первую очередь для этого он и засел за написание «Материализма и эмпириокритицизма», с которым провозился большую часть 1908 г. По-человечески это очень понятно. «Увидим сплоченную, дисциплинированную силу — дадим денег», — говорят инвесторы, а Ленину только того и надо, его хлебом не корми дай покомандовать. Только вот ни к защите интересов рабочего класса, ни к построению социализма, ни даже к марксизму это не имеет ни малейшего отношения, на что сразу и стали указывать традиционные социал-демократы. Обычная мафиозная подготовка рейдерского захвата страны силами команды наемных менеджеров, едва припущенная псевдомарксистским майонезиком.

Это в общих чертах. Но мы-то рассматриваем конкретную книгу — «Материализм и эмпириокритицизм», у которой есть не только узкоспециальная тематика, но и (что уникально для произведения, претендующего быть философским) устойчивый круг действующих лиц. Основных групп две: Эрнст Мах и Рихард Авенариус, суть «реакционные европейские философы» с одной стороны и «русские махисты» — А.А. Богданов, А.В. Луначарский, В.А. Базаров, Н.В. Валентинов, П.С. Юшкевич и др. с другой.

В начале XX в. бурно развивалось естествознание, появились теории, которые «обычным умом» стало не понять, «аршином общим не измерить»: теория относительности, квантовая физика, неевклидова геометрия и т.п. Многим мыслителям потребовались дополнительные, иррациональные приемы для осмысления открывшейся непривычной реальности, и такие философы, как Э. Мах и Р. Авенариус предложили альтернативы, которые действительно помогали лучше осознавать новые отрасли естествознания. При этом они не были мистиками. Например, Э. Мах был в первую очередь специалистом по акустике, и лишь в конце жизни взялся всерьез за философское осмысление опыта, полученного в физике. Р. Авенариусу тоже не были чужды связи с тогдашней передовой наукой. Например, мысленный эксперимент, известный как «кот Шрёдингера», позволяющий понять некоторые субатомарные эффекты и предвещающий появление квантовых компьютеров, появился не без его влияния. Самое же главное — теоретические изыскания этих и других философов, принадлежавших к направлению, которое Ленин называет «эмпириокритицизмом», ни в малейшей мере не затрагивали общественных отношений. В их работах вы не найдете (по крайней мере, у Э. Маха, трудов Р Авенариуса я не читал) призывов к борьбе за расовую чистоту, классовой борьбе, формированию человека будущего, созданию новейших партий. Как субъективные идеалисты, Э. Мах Р. Авенариус и подобные им философы занимались исключительно наведением порядка в собственном мыслительном аппарате, и никого за собой силком не тянули. Не любо — не читай. Стоит добавить, что Эрнсту Маху, об которого 38-летний Ленин в своей книге буквально вытирает ноги, было на тот момент 70 лет. Он был почетным членом Венской академии наук. Рихард Авенариус же ко времени выхода в свет «Материализма и эмпириокритицизма» и вовсе 12 лет как умер.

Таким образом, заслуженным европейским мыслителям досталось от Ленина исключительно за то, что их книгами увлеклись, отойдя от классического марксизма, его товарищи по партии. В «МиЭ» он упоминает мимоходом русского духовного философа Вл. Соловьева, учение которого могло вдохновлять на бой против большевиков белогвардейцев во время грядущей Гражданской войны; в совершенно нейтральном ключе звучит там имя А. Шопенгауэра, в немалой степени повлиявшего на становление германского нацизма. Этих явно враждебных большевистской идеологии мыслителей наш герой совершенно спокойно обходит стороной, а вот на безобидных «естественников» набрасывается с яростью шакала, с остервенением втаптывает в грязь. Не там врагов ищете, батенька… А ему и не надо «там». Спорить с чуждыми философами он и не собирается. Философскую истину для него раз и навсегда установили Маркс с Энгельсом. Ему остается лишь подбрасывать дровишек в эту топку. Идеалистов же он давно приговорил к «философским пароходам». А вот что надо — так это продемонстрировать дисциплинированную банду головорезов и получить под это необходимые инвестиции. Для этого нужно, чтобы соратники не отвлекались на махистские глупости, а беспрекословно слушались вождя.

Далее, как и в предыдущих материалах этого цикла, приведены ленинские цитаты из рассматриваемого «философского» (надо бы сказать «фобософского» или «софофобского») произведения. В них вождь в основном обвиняет Богданова, Луначарского и прочих товарищей в том, что они «Маху дали». Вчитываться не обязательно, просто пробегитесь глазами, обращая внимание на слова и словосочетания, выделенные жирным. Анализ «Материализма и эмпириокритицизма» я планирую дать в отдельном тексте. Отчасти я начал делать это в вышеизложенных абзацах, но они нужны больше для того, чтобы не возвращаться больше к историческому контексту и сосредоточиться на философской стороне книги.

Упреки в легковерии

«<Богданов> брал от немецких профессоров на веру то, что они называли «современным позитивизмом».

«Итог: наши махисты, слепо веруя «новейшим» реакционным профессорам, повторяют ошибки кантовского и юмовского агностицизма в вопросе о причинности, не замечая ни того, в каком безусловном противоречии с марксизмом, т. е. материализмом, находятся эти учения, ни того, как они катятся по наклонной плоскости к идеализму».

«Мах путает здесь, по обыкновению, а махисты смотрят и молятся на путаницу!»

«Вы видите: специалисты философской терминологии не так наивны, как наши махисты, готовые верить на слово, что «новое» словечко устраняет противоположность субъективизма и объективизма, идеализма и материализма».

«И если в России нашлись наивные люди, поверившие в то, что махизм дал «новое» решение по вопросу о пространстве и времени, то в английской литературе естествоиспытатели, с одной стороны, и философы-идеалисты, — с другой, сразу и вполне определенно заняли позицию по отношению к махисту К. Пирсону».

«Что люди, желающие быть марксистами, увлеклись подобным вздором, стыдливо прикрывая особенно нелепые выводы Маха, это уже совсем печально».

«Одним словом, эклектицизм Маха и его склонность к идеализму ясны для всех, кроме разве русских махистов».

«Большую надо иметь наивность, чтобы не видеть чистокровного субъективного идеализма в подобном «реализме»!

«Например, наши махисты, желающие быть марксистами, набросились с особенной радостью на плехановские "иероглифы", т. е. на теорию, по которой ощущения и представления человека представляют из себя не копии действительных вещей и процессов природы, не изображения их, а условные знаки, символы, иероглифы и т. п. Базаров высмеивает этот иероглифический материализм, и необходимо отметить, что он был бы прав, если бы отвергал материализм иероглифический в пользу материализма не-иероглифического».

«Только головы, испорченные чтением и принятием на веру учений немецких реакционных профессоров, могли не понять характера таких упреков Энгельса по адресу Фейербаха».

«Всякий физик и всякий инженер знает, что электричество есть (материальное) движение, но никто не знает толком, что тут движется, — следовательно, заключает идеалистический философ, — можно надуть философски необразованных людей соблазнительно-«экономным» предложением: давайте мыслить движение без материи…

«Во Франции идеалистическая философия не менее решительно ухватилась за шатания махистской физики».

«Как в философии, так и в физике махисты рабски плетутся за модой, не умея со своей, марксистской, точки зрения дать общий обзор известных течений и оценить их место».

«Шуберт-Зольдерн уверяет, что он реалист (Базаров даже поверил этому)».

«Но «мертвый хватает живого», мертвый схоластический привесок против воли и независимо от сознания Богданова превращает его философию в служебное орудие Шубертов-Зольдернов и прочих реакционеров, которые на тысячи ладов с сотни профессорских кафедр распространяют вот это самое мертвое за живое, против живого, с целью задушить живое».

«Несчастье русских махистов, вздумавших «примирять» махизм с марксизмом, в том и состоит, что они доверились раз реакционным профессорам философии и, доверившись, покатились по наклонной плоскости».

«Прочтут Оствальда, поверят Оствальду, перескажут Оствальда, назовут это марксизмом. Прочтут Маха, поверят Маху, перескажут Маха, назовут это марксизмом. Прочтут Пуанкаре, поверят Пуанкаре, перескажут Пуанкаре, назовут это марксизмом!

«Не вы ищете, а вас ищут, вот в чем беда! Не вы подходите с вашей, т. е. марксистской (ибо вы желаете быть марксистами), точки зрения к каждому повороту буржуазно-философской моды, а к вам подходит эта мода, вам навязывает она свои новые подделки во вкусе идеализма, сегодня à la Оствальд, завтра à la Мах, послезавтра à la Пуанкаре».

«Все это скрывается от публики русскими махистами, которые ни единого раза не попытались просто даже сопоставить выходок против материализма Маха, Авенариуса, Петцольдта и К° с заявлениями в пользу материализма Фейербаха, Маркса, Энгельса, И. Дицгена».

«Богданов попался на удочку профессорской философии, поверив, что "интроекция" направлена против идеализма».

«Богданов поверил на слово той оценке интроекции, которая дана самим Авенариусом, не заметив жала, направленного против материализма».

«Они поверили немецким профессорам-эмпириокритикам, что если сказать: «функциональное соотношение», то это составит открытие «новейшего позитивизма», избавит от «фетишизма» выражений, вроде «необходимость», «закон» и т. п. Конечно, это чистейшие пустяки, и Вундт имел полное право посмеяться над этой переменой слова, нисколько не меняющей сути дела».

«Должно быть, с точки зрения наших доверчивых к профессорским открытиям махистов, Фейербах (не говоря уже об Энгельсе) не знал того, что понятия порядок, закономерность и т. п. могут быть выражены при известных условиях математически определенным функциональным соотношением!»

«Совершенно естественно поэтому, что в отличие от русских махистов, принимающих новые формулировки старых ошибок за новейшие открытия, немецкие кантианцы приветствовали подобные взгляды, как переход по существенному философскому вопросу на их сторону, на сторону агностицизма».

«Мы привели этот пример, чтобы наглядно показать читателю степень наивности наших Юшкевичей и К°, берущих какую-нибудь «теорию символизма» за чистую монету новинки, тогда как сколько-нибудь сведущие философы говорят просто и прямо: перешел на точку зрения критического идеализма!

«Но факт тот, что «слова философа», доверчиво повторенные «марксистом» — суть слова Канта».

«Вот этого-то и не сумели наши махисты, рабски следующие за реакционной профессорской философией».

«Махисты все настаивают на том, что они релятивисты, — но махисты русские, повторяя словечки вслед за немцами, боятся или не умеют ясно и прямо поставить вопрос об отношении релятивизма к диалектике».

Упреки в некомпитентности

(В одном из предыдущих лонгридов был раздел «Аргумент к невежеству», но здесь немного другое: Ленин обвиняет философов не в незнании и не в глупости, а в профессиональной несостоятельности).

«Петцольдт не разрешил признанного им противоречия у Авенариуса, а запутался еще больше, ибо решение может быть только одно: признание того, что отображаемый нашим сознанием внешний мир существует независимо от нашего сознания».

«И это рассуждение материалиста?!»

«Новой запутанной терминологией, новыми вычурными словечками, выражающими якобы новую «теорию», Авенариус только потоптался на одном месте и вернулся к основной идеалистической своей посылке».

«Против материализма идеалисты всегда пойдут с половинчатыми Авенариусом и Махом!»

«Интересно отметить, что если у людей, называющих себя социалистами, мы встречаем нежелание или неспособность вдуматься в «тезисы» Маркса, то иногда буржуазные писатели, специалисты по философии, проявляют больше добросовестности».

«Признав эту первую посылку, Мах запутывает вторую важную посылку: об объективной реальности, данной человеку в его ощущениях, или являющейся источником человеческих ощущений».

«Мах и Авенариус, претенциозно выдвигая «новую» терминологию, «новую» якобы точку зрения, на деле повторяют, путаясь и сбиваясь, ответ агностика: с одной стороны, тела суть комплексы ощущений (чистый субъективизм, чистое берклеанство); с другой стороны, если перекрестить ощущения в элементы, то можно мыслить их существование независимо от наших органов чувств!

«Этот старый, престарый философский вопрос запутан Махом».

«Из этих двух цитат достаточно ясно видно, что вместо опровержения Энгельса Богданов дает декламацию».

«Называть же возражением такие фразы, что истина есть «живая организующая форма опыта», — значит выдавать за философию простой набор слов».

«Маху кажется, что, выставляя такое утверждение, он производит «радикальный переворот» в обычном мировоззрении».

«Только шарлатанство или крайнее скудоумие может требовать такого «определения» этих двух «рядов» предельно-широких понятий, которое бы не состояло в «простом повторении»: то или другое берется за первичное».

«Если бы Мах последовательно держался такой точки зрения в основных вопросах гносеологии, то он избавил бы человечество от многих и глупых идеалистических «комплексов».

«Выходит, по Плеханову, что противопоставление взглядов Карстаньена, Авенариуса и Петцольдта материализму лишается смысла!

«Под находимым нами или данным (das Vorgefundene) Авенариус разумеет как раз неразрывную связь Я и среды, что ведет к запутанному идеалистическому толкованию «опыта».

«При этом сам этот эмпириокритический философ ни слова не ответил по существу, признав, что он «раза три, если не больше, перечитывал» плехановское примечание (и, очевидно, ничего не понял)».

«Здесь надо отметить, что наши русские махисты с поразительной наивностью подменяют вопрос о материалистическом или идеалистическом направлении всех рассуждений о законе причинности вопросом о той или иной формулировке этого закона».

«Они желают быть марксистами, они все «читали» решительное отграничение Энгельсом материализма от направления Юма, они не могли не слышать и от самого Маха и от всякого, сколько-нибудь знакомого с его философией, что Мах и Авенариус идут по линии Юма, — и все они ни звука стараются не проронить о юмизме и материализме в вопросе о причинности!

«Такое применение принципа «экономии мышления» есть просто образец курьезных философских шатаний Маха».

«А если устранить такие места, как курьезы или lapsus'ы, то идеалистический характер «принципа экономии мышления» становится несомненным».

«Он чувствует, что катится к идеализму и «сопротивляется», делая кучу оговорок, топя вопрос, подобно Дюрингу, в длиннейших рассуждениях об изменчивости наших понятий пространства и времени, об относительности их и т. п. Но это его не спасает и не может спасти, ибо действительно преодолеть идеалистическую позицию по данному вопросу можно, исключительно признав объективную реальность пространства и времени».

«Но тогда весь махизм, как философское направление, никуда не годится».

«Оторвать учение Энгельса об объективной реальности времени и пространства от его учения о превращении «вещей в себе» в «вещи для нас», от его признания объективной и абсолютной истины, именно: объективной реальности, данной нам в ощущении, — от его признания объективной закономерности, причинности, необходимости природы, — это значит превратить целостную философию в окрошку».

«Базаров, как и все махисты, сбился на том, что смешал изменяемость человеческих понятий о времени и пространстве, их исключительно относительный характер, с неизменностью того факта, что человек и природа существуют только во времени и пространстве, существа же вне времени и пространства, созданные поповщиной и поддерживаемые воображением невежественной и забитой массы человечества, суть больная фантазия, выверты философского идеализма, негодный продукт негодного общественного строя».

«Ровнехонько ничего, кроме «новых» кличек, не прибавляет к старой философии идеализма и агностицизма и Богданов».

«Этого последнего вопроса, хотя он есть единственно философский вопрос, Богданов «не заметил» под грудой детальных исследований, касающихся первого вопроса, и потому не сумел ясно противопоставить материализм Энгельса путанице Маха».

«Это — сплошная фальшь».

«Читать-читали и переписать-переписали, а что к чему, не поняли».

«Если бы Луначарский хотел подумать хорошенько над «дивными» рассуждениями Энгельса, то он не мог бы не увидеть основного различия материалистической теории познания от агностицизма и идеализма, отрицающих закономерность природы или объявляющих ее только «логической» и т. д. и т. п».

«Если бы махисты вдумались, они не могли бы не заметить полнейшего тождества рассуждений Энгельса о познаваемости объективной природы вещей и о превращении "вещи в себе" в "вещь для нас", с одной стороны, и его рассуждений о слепой, непознанной необходимости — с другой».

«Они берут кусочек агностицизма и чуточку идеализма у Маха, соединяя это с кусочком диалектического материализма Маркса, и лепечут, что эта окрошка есть развитие марксизма».

«Фихте видит вопиющую непоследовательность Канта и кантианцев в том, что они допускают вещь в себе, как «основу объективной реальности», впадая таким образом в противоречие с критическим идеализмом».

«Итак, Авенариус глубоко заблуждался, воображая, будто он «в первый раз» предпринимает «очищение опыта» у Канта от априоризма и от вещи в себе, и будто он создает этим «новое» направление в философии».

«За эту половинчатость Канта с ним беспощадно вели борьбу и последовательные материалисты и последовательные идеалисты (а также "чистые" агностики, юмисты)».

«Поэтому противополагать агностицизм вообще махизму, когда Мах даже сам признает себя сторонником Юма, значит быть просто философски безграмотным».

«Слова: «агностический позитивизм» тоже нелепы, ибо позитивистами и называют себя сторонники Юма».

«Наконец, приплетать имена Огюста Конта и Герберта Спенсера опять-таки нелепо, ибо марксизм отвергает не то, чем отличается один позитивист от другого, а то, что есть у них общего, то, что делает философа позитивистом в отличие от материалиста».

«Богданов коротко (и фактически неверно) заявляет, что "имманентная школа только промежуточная форма между кантианством и эмпириокритицизмом"».

«Хотелось бы мне перевести на немецкий язык изречение Базарова "чувственное представление и есть вне нас существующая действительность" и послать его сколько-нибудь толковому имманенту».

«В самом деле, при эклектизме и бессвязности исходных философских посылок рассматриваемого направления совершенно неизбежны разнородные толкования его и бесплодные споры о частностях и мелочах».

«Не вздумает ли Богданов отрицать, что все последовательные сторонники Юма, отрицая всякую вещь в себе, как раз оставляют место для этих идей?»

«Не слышал ли Богданов о субъективных идеалистах, отрицающих всякую вещь в себе и таким образом отводящих место для этих идей?»

«Именно такой идеалистический выверт и проделывает Богданов, когда созидает следующую лестницу:…»

«Как ни вертите богдановской философии, ровно ничего, кроме реакционной путаницы, она не содержит».

«Богданову кажется, что говорить о социальной организации опыта есть «познавательный социализм».

«Но подумать о том, откуда взялся этот идеализм, они не сумели».

«За девять лет, с 1899 по 1908 год, Богданов прошел четыре стадии своего философского блужданья».

«Вторая ступень — модная в конце 90-х годов прошлого века «энергетика» Оствальда, т. е. путаный агностицизм, спотыкающийся кое-где в идеализм».

«От Оствальда (на обложке «Лекций по натур-философии» Оствальда стоит: «посвящается Э. Маху») Богданов перешел к Маху, т. е. перенял основные посылки субъективного идеализма, непоследовательного и сбивчивого, как вся философия Маха».

«Ибо эта универсальная подстановка так же собирает вместе, в одну китайскую косу, все грехи половинчатого идеализма, все слабости последовательного субъективного идеализма, как (si licetparva componere raagnis! — если позволительно сравнить малое с великим) — как «абсолютная идея» Гегеля собрала вместе все противоречия кантовского идеализма, все слабости фихтеанства».

«И Валентинов, и Богданов путают тут безбожно».

«Поэтому бесконечные ужимки наших махистов и гримасы их по поводу Гольбаха и К°, Бюхнера и К° и т. д. означают всецело и исключительно бросание песку в глаза публике, прикрытие отступления всего махизма от самых основ материализма вообще, боязнь прямо и ясно посчитаться с Энгельсом».

«Энгельс яснее ясного говорит, что Бюхнер и К° «не вышли ни в чем за пределы учений их учителей», т. е. материалистов XVIII века, не сделали ни шагу вперед».

«Эту ограниченность всецело разделяют с Бюхнером и К° наши махисты, которые, как мы видели, ровнехонько ничего не поняли насчет применения Энгельсом диалектики к гносеологии (абсолютная и относительная истина, например)».

«Путаницу в этот вполне ясный вопрос внесли исключительно русские махисты, ибо для западно-европейских их учителей и единомышленников совершенно очевидно коренное расхождение линии Маха и К° с линией материалистов вообще».

«Нашим махистам понадобилось запутать вопрос, чтобы представить свой разрыв с марксизмом и переход в лагерь буржуазной философии в виде "маленьких поправочек" к марксизму!

«Он критиковал Дюринга с диаметрально противоположной точки зрения, за непоследовательности материализма, за идеалистические причуды, оставляющие лазейку фидеизму».

«Дицген выражает свои мысли расплывчато, неясно, кашеобразно — в отличие от Энгельса».

«Г. Валентинов приводит этот отзыв и не догадывается спросить себя, в чем усмотрел Маркс путаницу у И. Дицгена: в том ли, что сближает Дицгена с Махом, или в том, что противополагает Дицгена Маху?

«Не смекнули наши герои, что Мах мог одобрить Дицгена только за то, за что Маркс назвал его путаником!

«Но да послужит ему это предостережением: путь от Маркса к особенностям Дицгена — к Маху — к имманентам — есть путь в болото».

«Что И. Дицген, отступая от Маркса и Энгельса, попадал впросак, это для Меринга не подлежит сомнению».

«Разбирать махизм, игнорируя эту связь, — как делает Плеханов, — значит издеваться над духом диалектического материализма, т. е. жертвовать методом Энгельса ради той или иной буквы у Энгельса».

«Правда, автор сам позитивист, т. е. путаник и наполовину махист, но в данном случае это представляет даже некоторое удобство, ибо его нельзя заподозрить в желании "оклеветать" идола наших махистов».

«Юмисту материализм должен казаться метафизикой, догмой, выходом за пределы опыта и т. д. Не зная материализма, юмист Рей совсем уже никакого понятия не имеет о диалектике, об отличии диалектического материализма от материализма метафизического в энгельсовском смысле слова».

«Передавая взгляды разных физиков, Рей отражает в своем изложении всю неопределенность и шаткость их философских взглядов».

«Вот примеры того, как запутался энергетик Оствальд».

«Это не выигрыш, а проигрыш, ибо вопрос о том, вести ли гносеологическое исследование (Оствальд не ясно сознает, что он ставит именно гносеологический, а не химический вопрос!)

«К числу этих людей принадлежит известный путаник Жорж Сорель, который утверждает, что «две первые части» книги Пуанкаре о ценности науки "написаны в духе Леруа" и что поэтому обоим этим философам можно «помириться» на следующем: попытка установить тождество между наукой и миром есть иллюзия, не нужно ставить вопроса о том, может ли наука познавать природу, достаточно соответствия науки с нами создаваемыми механизмами».

«Рей запутался потому, что поставил себе неразрешимую задачу: «примирить» противоположность материалистической и идеалистической школы в новой физике».

«Но рассуждает Шишкин из рук вон плохо».

«Сталло не дает себе ясного отчета в этом».

«Материалистической диалектики он не понял и поэтому часто катится через релятивизм к субъективизму и идеализму».

«Не умея дать правильной формулировки релятивизма, они катятся от него к идеализму».

«Правда, эти уверения большей частью только уверениями и остаются: ни один махист, желающий быть марксистом, не сделал ни малейшей попытки сколько-нибудь систематически изложить действительные тенденции основоположников эмпириокритицизма в области общественных наук».

«Какой бы «точный» смысл слов «общественное бытие» и «общественное сознание» Богданов ни придумывал, остается несомненным, что приведенное нами положение его неверно».

«Поправка к Марксу и развитие Маркса якобы в духе Маркса со стороны «эмпириомониста» Богданова ничем существенным не отличается от опровержения Маркса идеалистом и гносеологическим солипсистом Шубертом-Зольдерном».

«Богданов примиряет свою теорию с выводами Маркса, принося в жертву этим выводам элементарную последовательность».

«Нечего и говорить, что во всей этой игре в биологию и социологию нет ни грана марксизма».

«У Спенсера и у Михайловского можно найти сколько угодно ничуть не худших определений, ничего не определяющих, кроме «благонамеренности» автора, и показывающих полное непонимание того, «что такое идеализм» и что такое материализм».

«Богданов занимается вовсе не марксистским исследованием, а переодеванием уже раньше добытых этим исследованием результатов в наряд биологической и энергетической терминологии».

«Наши махисты не поняли марксизма, потому что им довелось подойти к нему, так сказать, с другой стороны, и они усвоили — а иногда не столько усвоили, сколько заучили — экономическую и историческую теорию Маркса, не выяснив ее основы, т. е. философского материализма».

«Наверху» у Богданова — исторический материализм, правда, вульгарный и сильно подпорченный идеализмом, «внизу» — идеализм, переодетый в марксистские термины, подделанный под марксистские словечки».

«Замечательно легко пекут «универсальные законы» наши «позитивисты» и «реалисты»!

«В том-то и зло его «теории», что она допускает такие средства или такие выводы в осуществление благих намерений».

«В том-то и беда, что «благие» намерения остаются в лучшем случае субъективным делом Карпа, Петра, Сидора, а общественное значение подобных заявлений безусловно и неоспоримо, и никакими оговорками и разъяснениями ослаблено быть не может».

«А наши махисты все увязли в идеализме, т. е. ослабленном, утонченном фидеизме, увязли с того самого момента, как взяли «ощущение» не в качестве образа внешнего мира, а в качестве особого «элемента».