Развешивание ярлыков как высшая стадия полоскания грязного белья
Предыдущий лонгрид был посвящен оскорблению как методу ведения философской дискуссии, примененному автором (или авторами) книги «Материализм и эмпириокритицизм» (кстати, не факт, что это плод персонального, а не коллективного творчества; об этом я надеюсь порассуждать когда-нибудь позже).
На этот раз я хочу продемонстрировать еще два «приемчика» из, условно говоря, ленинского арсенала. Они примыкают к оскорблению. Это навешивание ярлыков и переход на личности. Оба ведут свое происхождение от подросткового булинга, но тем и хороши: большинству взрослых людей, несмотря на полученные образование и жизненный опыт, до старости не чужды некоторые пубертатные мысли и поступки, поэтому у автора, использующего такие грубости, не будет недостатка в читателях. На это, видимо, и был рассчитан «МиЭ»: не поиски философской истины, а привлечение внимания как можно большего количества озлобленных людей, не обремененных моральными принципами (с некоторых пор у нас таких называют Шариковыми).
Навешивание ярлыков отличается от непосредственного оскорбления тем, что сначала среди публики «раскручивается» некое абстрактное оскорбление («буржуй», «интеллигент паршивый», «либераст», «америкос», «Гейропа», «чурка», «жид», «русня», «нига» и т.п.) Когда значение такого неприятного слова становится общепонятным, достаточно просто указать пальцем на конкретного человека и произнести подходящее обзывательство с как можно более презрительным оттенком.
В марксистской практике, помимо известного отвращения к «буржуазии» (это слово означает, по большому счету, всего лишь «городской житель») приветствуется презрение к «казенным профессорам», под которыми подразумеваются преподаватели вузов и профессиональные, т.е. получающие зарплату за свою деятельность, научные работники. Ниже это будет неоднократно продемонстрировано цитатами из «МиЭ».
Отдельно стоит упомянуть люто ненавидимых Марксом и его последователями «филистеров», т.е. обывателей, мещан, вся вина которых заключается в том, что заботу о семейном уюте они предпочитают политической борьбе. В ленинских текстах «бой» таким «беспринципным» созданиям дается при любой возможности.
Переход на личности — даже более примитивный прием, чем навешивание ярлыков или прямое оскорбление. В последнем случае иногда обзывают хотя бы за дело. Если, например, человеку трудно что-то понять, ему говорят: «Ты осёл!» Переход же на личности предполагает переключение внимания публики на недостатки оппонента, не имеющие отношения к предмету спора, например: «А зато у тебя дырка на носке!» или «А зато у тебя изо рта воняет!» Оппонент, конечно, сам виноват, гигиену и опрятность никто не отменял, но некоторые, в том числе Ленин, умудряются перетащить этот прием на страницы книг и периодики, в заочный спор с людьми, которых не только никогда не видели (и, следовательно, не нюхал), но которые даже не подозревает о существовании оскорбляющего. Нет, до обвинений своих оппонентов в физиологической неряшливости автор «МиЭ», к счастью, не докатился, но в любой «моральный душок» вцепляентся со злорадным восторгом.
В общем, переход на личности сводится к попыткам вызвать у оппонента никак не связанное с предметом дискуссии чувство стыда. И не только у оппонента, но и у читателя, который отныне будет сторониться стигматизированной тематики, и это даже важнее, чем унизить самого оппонента.
Текст ниже обширен, потому что получен автоматически, с помощью компьютера. Читать его от начала до конца не обязательно, однако по количеству нижеприведенных абзацев можно прикинуть, насколько вообще токсичен «МиЭ», произведение, вообще-то, если откинуть примечания и введение, не такое уж и большое по философским меркам. Тем не менеее, в нижеследующий текст вчитываться необязательно. Достаточно пробежать глазами, выхватывая фразы, выделенные жирным. Анализу произведения «Материализм и эмпириокритицизм» как философского произведения будет посвящен отдельный лонгрид.
В кавычках ленинский текст. В скобках после цитат — мои комментарии. Впрочем, ближе к концу я утомился их писать, надеюсь, и так всё понятно. Жирным выделено то, что я воспринял как навешивание ярлыков или переход на личности. На худой конец (т.е. если я неправильно классифицировал выделенные жирным словосочетания), это просто грубости, которые философское произведение, мягко говоря, не украшают.
Навешивание ярлыков
«Неудивительно после этого, что Мах посвящает свои сочинения имманентам, что к Маху бросаются на шею имманенты, т. е. сторонники самого реакционного философского идеализма». (Объявляем что-то реакционным, навешиваем).
«Это — типичный образчик отношения к делу наших махистов». (Уничижительное слово «образчик» вызывает априорное отвращение к утверждениям оппонента)».
«Либо сей джентльмен абсолютно не понимает того, что он читает, либо им руководило желание облыжно похвалить себя через Вундта: и нас-де тоже казенные профессора не какими-нибудь путаниками считают, а материалистами». (Тут помимо навешивания ярлыков употреблены и другие токсичные приемы ведения дискуссии. Такие сочетания скорее правило, чем исключения. При расстановке тэгов к ленинскому тексту каждому токсичному предложению пришлось присваивать по 2-3, а то и больше).
«Это опять-таки, как увидим ниже, совершенно справедливое мнение, выраженное только у Вундта с ненужным балластом профессорской учености, с ненужными тонкостями и оговорочками, объясняемыми тем, что Вундт сам идеалист и фидеист». (Нейтральные слова «идеалист» и «фидеист» выглядят в таком ядовитом окружении как обзывательства)».
«Последовательный идеалист и последовательный реакционер в философии Эдуард Гартман, сочувствующий махистской борьбе против материализма, подходит очень близко к истине, говоря, что философская позиция Маха есть «смешение (Nichtunterscheidung) наивного реализма и абсолютного иллюзионизма». (Еще одно очернение нейтрального термина токсичным соседством).
«Авенариус и профессора, идущие по его следам, пытаются прикрыть это смешение теорией «принципиальной координации».
«И затем, если махизм есть путаница, смешение материализма с идеализмом, то важно знать, куда потянулось — если можно так выразиться — это течение, когда казенные идеалисты стали отталкивать его от себя за уступки материализму».
«Петцольдт с гордым негодованием отверг позорящее немецкого профессора обвинение в материализме и сослался… на что бы вы думали?.. на «Пролегомены» Авенариуса, где уничтожено-де понятие субстанции!» (В устах Ленина «немецкий профессор» — это уже обвинение).
«Идея «неразрывной» координации изложена здесь с полной ясностью и именно с той точки зрения, будто это — настоящая защита обычного человеческого взгляда, не искаженного мудрствованиями «философов по профессии». (Берите пример с Ленина, занимайтесь философией только на общественных началах!)
«Наивный реализм» всякого здорового человека, не побывавшего в сумасшедшем доме или в науке у философов идеалистов, состоит в том, что вещи, среда, мир существуют независимо от нашего ощущения, от нашего сознания, от нашего Я и от человека вообще».
«Философы-специалисты, чуждые всякого пристрастия к материализму, даже ненавидящие его и принимающие те или иные системы идеализма, согласны в том, что принципиальная координация Авенариуса и К° есть субъективный идеализм».
«Такова простая и неизбежная истина, которую при некотором внимании легко открыть под ворохами самой вымученной, умышленно затемняющей дело и отбивающей широкую публику от философии, квази-ученой терминологии Авенариуса, Шуппе, Эвальда и других».
«Спрашивается, заметили ли выдающиеся представители эмпириокритицизма это противоречие их теории с естествознанием? Да, но от этого нелепая и реакционная теория стала только трусливей, но не стала лучше».
«Мыслить и «примыслить» люди могут себе всяческий ад, всяческих леших, Луначарский даже «примыслил» себе… ну, скажем мягко, религиозные понятия; но задача теории познания в том и состоит, чтобы показать нереальность, фантастичность, реакционность подобных примыслов». (Здесь положено начало знаменитому «воинствующему материализму». «Заигрывания с боженькой» — один из самых мощных ярлыков ленинской пропаганды. Любая религиозность жестко порицается)».
«Это значит, что от субъективного идеализма и солипсизма Авенариуса («придает чрезмерное значение нашему Я», говорится это на профессорском жаргоне!)»
«Перед нами выступило три эмпириокритических авгура, которые в поте лица своего трудились над примирением своей философии с естествознанием, над починкой прорех солипсизма». (Авгуры — древнеримские жрецы; здесь это слово используется именно как уничижительный ярлык)».
«В самих «этих мыслях» солипсизма нет, и эмпириокритицизм — вовсе не перепев реакционной теории имманентов, которые лгут, заявляя о своей симпатии к Авенариусу!» (Единожды «доказав» «реакционность» теории имманентов, использует как штамп, без доказательств. Реакционная теория и точка!)
«И если наши русские махисты (напр., Богданов) не заметили «мистификации» и усмотрели опровержение идеализма в «новой» защите его, то в разборе эмпириокритицизма философами-специалистами мы встречаем трезвую оценку сути идей Авенариуса, раскрываемой по устранении вычурной терминологии». («Наши русские махисты» — уничижительный штамп, примененный Лениным на протяжении «МиЭ» к Богданову, Луначарскому, Базарову и прочим оппонентам десятки раз)».
«Но специалисты-философы не так наивны и доверчивы, как русские махисты». (Целых два штампа в одном коротком предложении).
«Правда, каждый из этих господ ординарных профессоров защищает «свою» систему опровержения материализма или, по крайней мере, «примирения» материализма и идеализма, — но по отношению к конкуренту они бесцеремонно разоблачают несвязные кусочки материализма и идеализма во всевозможных «новейших» и «оригинальных» системах». (Пренебрежительное отношение к «новым словечкам», без которых немыслимо развитие научной мысли — еще один пунктик Ленина. На самом деле не нужно их бояться: большинство лингвистических экспериментов канут бесследно и безвредно, «выжившие» же термины, такие как «квант», «сингулярность» принесут пользу).
«В. Иерузалем — реакционнейший кантианец, с которым Мах выражает в том же предисловии свою солидарность — «последовательный феноменализм приводит к солипсизму», — и поэтому надо слегка позаимствовать кое-что у Канта!» (Вот, уже и Канту досталось).
«И так как задача настоящих беглых заметок показать реакционность махизма и правильность материализма Маркса и Энгельса, то мы оставим в стороне возню махистов, желающих быть марксистами, с Плехановым и обратимся прямо к Энгельсу…».
«Г. В. Чернов настолько сбит с толку теми реакционерами казенной философии, которых он взял себе в руководители, что он принялся шуметь и кричать против Энгельса, ровно ничего не поняв в приведенном примере».
«А. Леви — профессор. А порядочный профессор не может не обругать материалистов метафизиками».
«Для профессоров идеалистов, юмистов и кантианцев всякий материализм есть «метафизика», ибо он за феноменом (явлением, вещью для нас) видит реальное вне нас»
«И если Мах придает великое значение своему расхождению с Миллем по указанному вопросу, то это именно потому, что Мах подходит под характеристику, данную ординарным профессорам Энгельсом: Flohknacker, блоху вы ущемили, господа, внося поправочки и меняя номенклатуру вместо того, чтобы покинуть основную половинчатую точку зрения». (Травлю «казенных профессоров» (как буд-то могут быть какие-то другие) начал еще Энгельс)».
«У современных профессоров философии, идущих по реакционной линии Канта и Юма, вы можете встретить (возьмите хоть имена, перечисленные Ворошиловым-Черновым) бесконечные повторения на тысячи ладов этих обвинении материализма в «метафизичности» и «трансцензусе».
«Это верх бессмыслицы, и Энгельсу приписывается здесь взгляд тех профессоров философии, которым Базаров привык верить на слово и которых И. Дицген справедливо звал дипломированными лакеями поповщины или фидеизма». (Раз Дицген, рабочий-кожевенник, назвал дипломированных ученых лакеями, значит так тому и быть)».
«Посередке стоят профессора, кантианцы, юмисты (махисты в том числе) и проч., которые «нашли истину вне материализма и идеализма» и которые «примиряют»: это-де открытый вопрос». (Ироничные кавычки встречаются в «МиЭ» бессчетное количество раз)».
«Вся беда наших махистов в том, что они принялись говорить со слов реакционных профессоров о диалектическом материализме, не зная ни диалектики, ни материализма».
«Повторить за реакционными профессорами невероятный вздор про материалистов, — отречься в 1907 году от Энгельса, — пытаться в 1908 году «обработать» Энгельса под агностицизм, — вот она, философия «новейшего позитивизма» российских махистов!» (Профессор, видимо, не может не быть не реакционным)».
«Эта точка зрения бесповоротно закрывает дверь не только для всякого фидеизма, но и для той профессорской схоластики, которая, не видя объективной реальности, как источника наших ощущений, «выводит» путем вымученных словесных конструкций понятие объективного, как общезначимого, социально-организованного и т. п. и т. д., не будучи в состоянии, зачастую и не желая отделить объективной истины от учения о леших и домовых». (Теперь профессорам приписывается еще и склонность к суевериям; между идеализмом и верой в леших ставится знак равенства)».
«Поэтому говорить о том, что такое понятие может «устареть», есть младенческий лепет, есть бессмысленное повторение доводов модной реакционной философии». (Все, что не от Маркса, может быть некоторое время популярным только благодаря глупой моде).
«Вопрос о том, принять или отвергнуть понятие материи, есть вопрос о доверии человека к показаниям его органов чувств, вопрос об источнике нашего познания, вопрос, который ставился и обсуждался с самого начала философии, вопрос, который может быть переряжен на тысячи ладов клоунами-профессорами, но который не может устареть, как не может устареть вопрос о том, является ли источником человеческого познания зрение и осязание, слух и обоняние».
«Старый, престарый хлам — вот чем оказываются все возражения против материализма, делаемые с точки зрения пресловутого «новейшего позитивизма». («Старый, престарый хлам» — еще одно ленинское бе-бе-беканье, которое слышится на протяжении всей книги. Чем не аргумент?)
«Это то же самое, как если бы экономист сказал, что и теория Сениора, по которой всю прибыль капиталисту дает «последний час» труда рабочего, и теория Маркса, — одинаково факт, и с точки зрения научной не имеет смысла вопрос о том, какая теория выражает объективную истину и какая — предрассудки буржуазии и продажность ее профессоров». (Здесь еще и подмена понятий, и интеллектуальный выпендреж, и незнание немарксистской экономической теории)».
«Кожевник И. Дицген видел в научной, т. е. материалистической, теории познания «универсальное оружие против религиозной веры», а для ординарного профессора Эрнста Маха «с точки зрения научной не имеет смысла» различие материалистической теории познания и субъективно-идеалистической!»
«Наука беспартийна в борьбе материализма с идеализмом и религией, это — излюбленная идея не одного Маха, а всех современных буржуазных профессоров, этих, по справедливому выражению того же И. Дицгена, «дипломированных лакеев, оглупляющих народ вымученным идеализмом». И она приводит неизбежно к материализму, отбрасывая с порога бесконечные измышления профессорской схоластики».
«В настоящее время профессорская философия всяческих оттенков одевает свою реакционность в наряды декламации насчет «опыта».
«Они поверили немецким профессорам-эмпириокритикам, что если сказать: «функциональное соотношение», то это составит открытие «новейшего позитивизма», избавит от «фетишизма» выражений, вроде «необходимость», «закон» и т. п. Конечно, это чистейшие пустяки, и Вундт имел полное право посмеяться над этой переменой слова, нисколько не меняющей сути дела».
«Должно быть, с точки зрения наших доверчивых к профессорским открытиям махистов, Фейербах (не говоря уже об Энгельсе) не знал того, что понятия порядок, закономерность и т. п. могут быть выражены при известных условиях математически определенным функциональным соотношением!»
«И. Петцольдт, излагающий и развивающий Авенариуса в своей двухтомной работе, может служить прекрасным образчиком реакционной схоластики махизма».
«Буржуазия требует от своих профессоров реакционности».
«Перед нами — второй пример выдающегося эмпириокритика, незаметным образом скатившегося в кантианство и проповедующего самые реакционные учения под чуточку измененным соусом».
«Итог: наши махисты, слепо веруя "новейшим" реакционным профессорам, повторяют ошибки кантовского и юмовского агностицизма в вопросе о причинности, не замечая ни того, в каком безусловном противоречии с марксизмом, т. е. материализмом, находятся эти учения, ни того, как они катятся по наклонной плоскости к идеализму».
«И причинность и «субстанция» (слово, которое господа профессора любят употреблять «для ради важности» вместо более точного и ясного; материя) объявляются «устраненными» во имя той же экономии, т. е. получается ощущение без материи, мысль без мозга».
«Если время и пространство только понятия, то человечество, их создавшее, вправе выходить за их пределы, и буржуазные профессора вправе получать жалованье от реакционных правительств за отстаиванье законности этого выхода, за прямую или косвенную защиту средневековой «бессмыслицы».
«Безвредным» материалистический взгляд на объективную реальность времени и пространства может быть только потому, что естествознание не выходит за пределы времени и пространства, за пределы материального мира, предоставляя сие занятие профессорам реакционной философии».
«Ллойд Морган — представитель того агностицизма, который Энгельс назвал "стыдливым материализмом", и, как ни "примирительны" тенденции такой философии, все же примирить взгляды Пирсона с естествознанием оказалось невозможным. (Еще один широко применяемый уничижительный штамп).
«Базаров, как и все махисты, сбился на том, что смешал изменяемость человеческих понятий о времени и пространстве, их исключительно относительный характер, с неизменностью того факта, что человек и природа существуют только во времени и пространстве, существа же вне времени и пространства, созданные поповщиной и поддерживаемые воображением невежественной и забитой массы человечества, суть больная фантазия, выверты философского идеализма, негодный продукт негодного общественного строя».
«А философия, отрицающая объективную реальность времени и пространства, так же нелепа, внутренне-гнила и фальшива, как отрицание этих последних истин».
«Энгельс не занимается вымучиванием «определений» свободы и необходимости, тех схоластических определений, которые всего более занимают реакционных профессоров (вроде Авенариуса) и их учеников (вроде Богданова)».
«Ни один из тех ученых (и глупых) профессоров философии, за которыми идут наши махисты, никогда не позволяет себе подобных, позорных для представителя «чистой науки», прыжков».
«Вот вам рассуждение одного такого обскуранта, ординарнейшего профессора философии в Венском университете, Эрнста Маха. «В моем кабинете, — говорит ученый педант, — я детерминист».
«Новый поворот от Канта к агностицизму и идеализму, к Юму и Беркли, несомненно, реакционен даже с точки зрения Фейербаха». (Вот эта еще «несомненность» у него везде).
«Конечно, идти за каким угодно идейным реакционером — святое право всякого гражданина и в особенности всякого интеллигента».
«Шуберт-Зольдерн в 1882 году прямо отмечает свое "согласие" "частью с Фихте старшим" (т. е. с знаменитым представителем субъективного идеализма, Иоганом Готлибом Фихте, у которого был такой же неудачный философский сынок, как и у Иосифа Дицгена), затем "с Шуппе, Леклером, Авенариусом и частью Ремке", причем с особенным удовольствием цитируется Мах против "естественно-исторической метафизики" — так называют все реакционные доценты и профессора в Германии естественно-исторический материализм».
«Дело в том, что имманенты — самые отъявленные реакционеры, прямые проповедники фидеизма, цельные в своем мракобесии люди. Нет на одного из них, который бы не подводил открыто своих наиболее теоретических работ по гносеологии к защите религии, к оправданию того или иного средневековья».
«И вот эдакие-то немецкие Меньшиковы, обскуранты ничуть не менее высокой пробы, чем Ренувье, живут в прочном конкубинате с эмпириокритиками».
«Леклер в 1879 году не выдумал еще названия «имманенты», которое означает собственно «опытный», «данный в опыте» и которое представляет из себя такую же лживую вывеску для прикрытия гнилья, как лживы вывески европейских буржуазных партий».
«Махизм только у кучки российских махистов служит исключительно для интеллигентской болтовни, а на родине его роль лакея по отношению к фидеизму провозглашается открыто!»
«Материализм, — гремит этот урядник на профессорской кафедре, то-бишь: ученик «новейших позитивистов», — превращает человека в автомата».
«Финал книги: воспитание (очевидно, молодежи, оглупляемой этим мужем науки) необходимо не только для деятельности, но «прежде всего» «воспитание для почтения (Ehrfurcht) — не перед временными ценностями случайной традиции, а пред нетленными ценностями долга и красоты, пред божеским началом (dem Göttlichen) внутри нас и вне нас».
«Во-1-х, следовательно, Богданов абсолютно не знает "философии Маха", как течения, не только ютящегося под крылышком фидеизма, но и доходящего до фидеизма».
«Через махизм протаскивают в учителя рабочих прямых философских реакционеров и проповедников фидеизма!»
«Мир зависит от мышления вообще, — это новейший позитивизм, критический реализм, одним словом, — сплошной буржуазный шарлатанизм!»
«Сей профессор — присяжный распространитель махизма: куча статей о взглядах Маха в специальных философских журналах и на немецком, и на английском языке, переводы сочинений, рекомендованных Махом и с предисловием Маха, одним словом, правая рука «учителя»».
«У всех этих господ профессоров, изволите видеть, «недоразумение» в толковании «взглядов Маха и Авенариуса».
«Совершенно очевидно, что перед нами — лидер компании американских литературных проходимцев, которые занимаются тем, что спаивают народ религиозным опиумом».
«Философия, которая учит, что сама физическая природа есть производное, — есть чистейшая философия поповщины».
«И несомненно, что католицизм есть социально-организованный опыт; только отражает он не объективную истину (которую отрицает Богданов и которую отражает наука), а эксплуатацию народной темноты определенными общественными классами».
«Такого фихтеанского познавательного социализма буржуазные философы преподнесут вам сколько угодно».
«Только головы, испорченные чтением и принятием на веру учений немецких реакционных профессоров, могли не понять характера таких упреков Энгельса по адресу Фейербаха».
«Только ученики философских реакционеров могли «не заметить» этого обстоятельства и представлять читателям дело таким образом, будто Маркс и Энгельс не понимали, что значит быть материалистом».
«Ограничусь двумя примерами того, как катятся к реакционной философии товарищей П. Дауге и Евг. Дицген».
«Но так же несомненно, что он позорит И. Дицгена, приводя без протеста отзыв буржуазного бумагомараки, сближающего самого решительного врага фидеизма и профессоров, «дипломированных лакеев» буржуазии, с прямым проповедником фидеизма и отъявленным реакционером, Леклером».
«Возможно, что Дауге повторил чужой отзыв об имманентах и Леклере, не будучи сам лично знаком с писаниями этих реакционеров».
«И я могу сослаться на свидетеля, в таком вопросе самого авторитетного: на такого же реакционера, философа фидеиста и «имманента», как Леклер, именно на Шуберта-Зольдерна».
«Из последних слов Рея, приведенных нами, ясно, какие реакционные элементы воспользовались этим кризисом и обострили его».
«Никакой другой «неизменности», никакой другой «сущности», никакой «абсолютной субстанции» в том смысле, в каком разрисовала эти понятия праздная профессорская философия, для Маркса и Энгельса не существует».
«Не надо только забывать, что, кроме общих предрассудков всего образованного мещанства против материализма, на самых выдающихся теоретиках сказывается полнейшее незнакомство с диалектикой».
«Реакционнейшая идеалистическая философия с определенно фидеистическими выводами сразу ухватилась за его теорию».
«С одной стороны, эти дурные фидеисты извратили смысл слова опыт путем незаметных уклонений, отступая от правильного взгляда, что «опыт есть объект»; с другой стороны, объективность опыта значит только, что опыт есть ощущения, — с чем вполне согласен и Беркли, и Фихте»! (Не в том смысле, что некоторые фидеисты дурные, а в том, что «Фу! Фидеисты! Бяка! Бяка! Брось бяку, товарищ рабочий»).
«Ограничусь только изложением очень важной для моей темы статьи нашего известного философского черносотенца г. Лопатина: "Физик-идеалист", помещенной в «Вопросах Философии и Психологии» за прошлый год».
«Реакционные поползновения порождаются самим прогрессом науки».
«Конечно, это — вздорное мечтание реакционера, и на деле ничего, кроме мимолетного увлечения идеализмом небольшой доли специалистов, тут нет и быть не может».
«Одним словом, сегодняшний «физический» идеализм точно так же, как вчерашний «физиологический» идеализм, означает только то, что одна школа естествоиспытателей в одной отрасли естествознания скатилась к реакционной философии, не сумев прямо и сразу подняться от метафизического материализма к диалектическому материализму».
«И мы приглашаем читателя преодолеть на минуту законное отвращение к клоунам буржуазной науки и проанализировать аргументацию ученика и сотрудника Авенариуса».
«Претенциозный костюм словесных вывертов, вымученные ухищрения силлогистики, утонченная схоластика, — одним словом, то же самое и в гносеологии, и в социологии, то же реакционное содержание за такой же крикливой вывеской».
«Богдановская «подстановка» и теория «тождества общественного бытия и общественного сознания» служат этой реакции».
«Когда же группа махистов преподносит нам такую вещь под названием «Оснований социальной философии», когда мы видим те же приемы "развития" марксизма в философских книжках Богданова, то получается неизбежно вывод о неразрывной связи реакционной гносеологии с реакционными потугами в социологии».
«Как у боженьки антипод — дьявол, так у поповского профессора (Kafchederpfaffen) — материалист».
«Формула И. Дицгена: «дипломированные лакеи фидеизма» не в бровь, а в глаз бьет Маха, Авенариуса и всю их школу».
«В общем и целом профессора-экономисты не что иное, как ученые приказчики класса капиталистов, и профессора философии — ученые приказчики теологов».
«Никакие усилия в мире не оторвут этих реакционных профессоров от того позорного столба, к которому пригвоздили их поцелуи Уорда, неокритицистов, Шуппе, Шуберта-Зольдерна, Леклера, прагматистов и т. д.».
«Ведь это все — сплошной обскурантизм, самая отъявленная реакционность».
«Понятно, что за подобного обскуранта, наряженного в шутовской костюм модного позитивиста, ухватились обеими руками имманенты».
«Русский физик, г. Хвольсон, отправился в Германию, чтобы издать там подлую черносотенную брошюрку против Геккеля и заверить почтеннейших господ филистеров в том, что не все естествознание стоит теперь на точке зрения «наивного реализма».
«Нет такой бешеной брани, которой бы не осыпали его казенные профессора философии».
«Дело в том, что философская наивность Э. Геккеля, отсутствие у него определенных партийных целей, его желание считаться с господствующим филистерским предрассудком против материализма, его личные примирительные тенденции и предложения относительно религии, — все это тем более выпукло выставило общий дух его книжки, неискоренимость естественно-исторического материализма, непримиримость его со всей казенной профессорской философией и теологией».
«Все эти оттенки, от самых грубых реакционных теорий какого-нибудь Гартмана вплоть до мнящего себя новейшим, прогрессивным и передовым позитивизма Петцольдта или эмпириокритицизма Маха, все сходятся на том, что естественно-исторический материализм есть «метафизика», что признание объективной реальности за теориями и выводами естествознания означает самый «наивный реализм» и т. п. И вот это-то «заветное» учение всей профессорской философии и теологии бьет в лицо каждая страница Геккеля».
«Естествоиспытатель, безусловно выражающий самые прочные, хотя и неоформленные, мнения, настроения и тенденции подавляющего большинства естествоиспытателей конца XIX и начала XX века, показал сразу, легко и просто, то, что пыталась скрыть от публики и от самой себя профессорская философия, именно, что есть устой, который становится все шире и крепче и о который разбиваются все усилия и потуги тысячи и одной школки философского идеализма, позитивизма, реализма, эмпириокритицизма и прочего конфузионизма».
«Понятна бессильная злоба философов против этого всесильного материализма».
«Тут он обрисовался весь, этот идеолог реакционного мещанства, идущий за черносотенным В. Шуппе и «сочувствующий» свободомыслию Геккеля».
«Таковы все они, гуманные филистеры в Европе с их свободолюбивыми симпатиями и с их идейным (и политическим и экономическим) пленением Вильгельмами Шуппе».
«Беспартийность в философии есть только презренно-прикрытое лакейство пред идеализмом и фидеизмом».
«Такое сравнение, которому были посвящены три первые главы, показывает по всей линии гносеологических вопросов сплошную реакционность эмпириокритицизма, прикрывающего новыми вывертами, словечками и ухищрениями старые ошибки идеализма и агностицизма».
«Объективная, классовая роль эмпириокритицизма всецело сводится к прислужничеству фидеистам в их борьбе против материализма вообще и против исторического материализма в частности».
Переход на личности
«Но голеньким-то на самом деле ходит Эрнст Мах, ибо если он не признаёт, что «чувственным содержанием» является объективная, независимо от нас существующая, реальность, то у него остается одно "голое абстрактное" Я, непременно большое и курсивом написанное Я == "сумасшедшее фортепиано, вообразившее, что оно одно существует на свете». (Попытка высмеять оппонента нехитрым, свойственным пубертатному периоду способом: пусть читатели представят его себе «голеньким», сконфузившимся голеньким ребенком).
«С рассуждением идеалиста Авенариуса сопоставим материалистическое рассуждение… Богданова, хотя бы в наказание ему за то, что он изменил материализму»! (Апелляция к моральным качествам).
«И даже в 1905 году, когда Богданов успел, при благосклонном содействии Оствальда и Маха, перейти с материалистической точки зрения в философии на идеалистическую, он писал (по забывчивости!)»
«Но Пирсону до такой степени чуждо при этом всякое желание подделаться под материализм (специальность русских махистов), Пирсон до такой степени… неосторожен, что, не выдумывая «новых» кличек для своей философии, он просто объявляет взгляды как свои, так и Маха «идеалистическими»! (Пристыживание за «выдумывании словечек» используется в «МиЭ» на полную катушку).
«Раз вы исходите только из ощущений, вы словечком «элемент» не исправляете «односторонности» своего идеализма, а только запутываете дело, прячетесь трусливо от своей собственной теории». (Упрек в трусости).
«На деле, разумеется, проделка со словечком «элемент» есть самый жалкий софизм, ибо материалист, читая Маха и Авенариуса, сейчас же поставит вопрос: что такое «элементы»?
«Не то важно, как развил или как подправил, или как ухудшил махизм Богданов. Важно то, что он покинул материалистическую точку зрения и этим осудил себя неизбежно на путаницу и идеалистические блуждания».
«За «несомненный факт» Богданов принял (поверив Маху) реакционный философский выверт, ибо на самом деле ни единого факта не было приведено и не может быть приведено, который бы опровергал взгляд на ощущение, как образ внешнего мира, — взгляд, разделявшийся Богдановым в 1899 году и разделяемый естествознанием по сю пору».
«Одно из обстоятельств, помогшее Богданову так быстро перескочить от материализма естественников к путаному идеализму Маха, это (помимо влияния Оствальда) — учение Авенариуса о зависимом и независимом ряде опыта». (Обвинение в ренегатстве).
«В том-то и беда, что Богданов (вкупе со всеми махистами-россиянами) не вник в первоначальные идеалистические воззрения Маха и Авенариуса, не разобрался в их основных идеалистических посылках, — и просмотрел поэтому незаконность и эклектичность их последующей попытки тайком протащить материализм». (Обвинение в фальсификации).
«Если вы исходите из "системы С" (так обозначает Авенариус, великий любитель ученой игры в новые термины, — мозг человека или вообще нервную систему), — если психическое для вас есть функция мозга, то эта «система С» есть «метафизическая субстанция», — говорит Вундт, и ваше учение есть материализм».
«Петцольдт с гордым негодованием отверг позорящее немецкого профессора обвинение в материализме и сослался… на что бы вы думали?.. на «Пролегомены» Авенариуса, где уничтожено-де понятие субстанции»!
«Богданов, который не хочет признать себя махистом и который хочет, чтобы его признали (в философии) марксистом, идет за Петцольдтом».
«Мах, выражая свою солидарность с Авенариусом, тоже старается представить себя защитником «наивного реализма».
«Претензии их, будто они поднялись выше материализма и идеализма, устранили противоположность точки зрения, идущей от вещи к сознанию, и точки зрения обратной, — это пустая претензия подновленного фихтеанства».
«И трудно сказать, кто больнее срывает маску с мистификатора Авенариуса, — Смит ли своим прямым и ясным опровержением, или Шуппе своим восторженным отзывом о заключительной работе Авенариуса».
«В философии — поцелуй Вильгельма Шуппе ничуть не лучше, чем в политике поцелуй Петра Струве или г. Меньшикова».
«Примирение» эмпириокритицизма с естествознанием состоит в том, что Авенариус милостиво соглашается «примыслить» то, возможность допущения чего исключена естествознанием».
«И. Петцольдт увидел нелепость позиции, в которую попал Авенариус, и устыдился».
«В учении Авенариуса, — говорит Петцольдт, — Я (das Ich) играет другую роль, чем у Шуппе» (заметим, что Петцольдт прямо и неоднократно заявляет: наша философия основана тремя людьми: Авенариусом, Махом и Шуппе), «но все же еще, пожалуй, слишком значительную для его теории» (на Петцольдта, очевидно, повлияло то, как Шуппе сорвал маску с Авенариуса, сказав, что у него фактически тоже только на Я все и держится; Петцольдт хочет поправиться)».
«Мыслить и «примыслить» люди могут себе всяческий ад, всяческих леших, Луначарский даже «примыслил» себе… ну, скажем мягко, религиозные понятия; но задача теории познания в том и состоит, чтобы показать нереальность, фантастичность, реакционность подобных примыслов». (Обвинение в суеверии).
«Петцольдт спасается при помощи идей кантианских».
«Недостаток объективного момента в учении Авенариуса, невозможность примирить его с требованиями естествознания, объявляющего землю (объект) существовавшей задолго до появления живых существ (субъекта), — заставили Петцольдта схватиться за причинность (однозначимую определенность)».
«Либо материализм, либо солипсизм, ведь вот к чему пришел, несмотря на все свои крикливые фразы, Р. Вилли, разбирая вопрос о природе до человека».
«Но допустим на секунду, что Базаров действительно «не понял» слов Плеханова (как ни невероятно такое допущение), что они показались ему неясными». (Обвинение во лжи).
«Мы спрашиваем: занимается ли Базаров наездническими упражнениями против Плеханова (которого махисты же возвеличивают в единственного представителя материализма!)
«А ведь Базаров ровнехонько ничего не дает, кроме повторения этого софизма идеалистов: «если бы я был там (на земле в эпоху до человека), то увидел бы мир таким-то».
«Можно судить поэтому о знании дела или о литературных приемах Базарова, который не заикнулся даже о «затруднении», над которым бились Авенариус, Петцольдт и Вилли, и при этом до того свалил все в кучу, преподнес читателю такую невероятную путаницу, что между материализмом и солипсизмом не оказалось разницы»!
«Да, да, либо Фейербах не знал элементарной разницы между материализмом и идеализмом, либо Базаров и К° переделали совсем по-новому азбучные истины философии».
«Посмотрите на этого философа, который, естественно, в восторге от Базарова:
«Эти слова Базарова заключают в себе прямую неправду».
«Эта господствующая психология совершает недопустимую «интроекцию» — таково новое словечко, вымученное нашим философом, — т. е. вкладыванье мысли в мозг, или ощущений в нас».
«Авенариус поступает по совету тургеневского пройдохи: больше всего надо кричать против тех пороков, которые за собой сознаешь».
«И если наши русские махисты (напр., Богданов) не заметили «мистификации» и усмотрели опровержение идеализма в «новой» защите его, то в разборе эмпириокритицизма философами-специалистами мы встречаем трезвую оценку сути идей Авенариуса, раскрываемой по устранении вычурной терминологии».
«Богданов попался на удочку профессорской философии, поверив, что «интроекция» направлена против идеализма».
«Дуализм опровергнут здесь Авенариусом лишь постольку, поскольку «опровергнуто» им существование объекта без субъекта, материи без мысли, внешнего мира, независимого от наших ощущений, т. е. опровергнут идеалистически: нелепое отрицание того, что зрительный образ дерева есть функция моей сетчатки, нервов и мозга».
«Если на удочку Авенариуса попалось несколько молодых интеллигентов, то старого воробья, Вундта, провести на мякине не удалось».
«Пирсон из себя выходит, воюя против понятия материи, как чего-то существующего независимо от наших чувственных восприятий».
«Путаница у Пирсона получилась вопиющая»!
«Элементы» Маха, координация и интроекция Авенариуса нисколько не устраняют этой путаницы, а только затемняют дело, заметают следы посредством учено-философской тарабарщины».
«Так говорит Богданов в предисловии к «Анализу ощущений», с. XI, и на многое множество ладов повторяет это вся махистская компания».
«Ибо только нечистая совесть (или разве еще в придаток незнакомство с материализмом?) сделали то, что махисты, желающие быть марксистами, дипломатично оставили в стороне Энгельса, совершенно игнорировали Фейербаха и топтались исключительно кругом да около Плеханова».
«И так как задача настоящих беглых заметок показать реакционность махизма и правильность материализма Маркса и Энгельса, то мы оставим в стороне возню махистов, желающих быть марксистами, с Плехановым и обратимся прямо к Энгельсу».
«И в экономических и в философских вопросах он одинаково похож на тургеневского Ворошилова, уничтожающего то невежественного Каутского, то невежественного Энгельса простой ссылкой на «ученые» имена»!
«Бравый г. Чернов не понял, что Энгельс как раз авторитетных (для махизма) путаников профессоров и опровергает своим рассуждением»!
«Г. В. Чернов, приведя это рассуждение, окончательно выходит из себя и совершенно уничтожает бедного Энгельса».
«Послушайте, г. махист: врите, да знайте же меру»!
«Г. В. Чернов настолько сбит с толку теми реакционерами казенной философии, которых он взял себе в руководители, что он принялся шуметь и кричать против Энгельса, ровно ничего не поняв в приведенном примере».
«Обратная теория Маха (тела суть комплексы ощущений) есть жалкий идеалистический вздор».
«Разбирать все дальнейшие рассуждения г. Чернова нет ни возможности, ни надобности: это — такой же претенциозный вздор (вроде утверждения, что атом есть вещь в себе для материалистов!)».
«И г. В. Чернов кричит: «противоречие между Энгельсом и Марксом устранено чрезвычайно просто», «выходит, будто бы Маркс, подобно Энгельсу, утверждал познаваемость вещей в себе и потусторонность мышления».
«Извольте иметь дело с Ворошиловым, каждой фразой громоздящим бездну путаницы»!
«Это невежество, г. Виктор Чернов, или беспредельная неряшливость, если вы перескакиваете через первую же фразу тезиса…».
«Из этих двух линий Мах не выходит в своей философии, и только крайняя наивность может поверить этому путанику на слово, что он действительно "превзошел" и материализм и идеализм».
«Базаров поверил Маху, Авенариусу и Шуппе, будто "непосредственно" (или фактически) данное объединяет воспринимающее Я и воспринимаемую среду в пресловутой "неразрывной" координации и старается незаметным для читателя образом подсунуть материалисту Энгельсу этот вздор»!
«Это — идеалистическая ложь или увертка агностика, товарищ Базаров, ибо чувственное представление не есть существующая вне нас действительность, а только образ этой действительности».
«Видите: говоря вместе с Кантом, т. е. принимая — ради целей исключительно популяризаторских, ради противопоставления — ошибочную и путаную терминологию Канта, Дицген признает выхождение «за пределы опыта».
«За Петцольдтом перебалтывает это г. Виктор Чернов, восхищаясь «новой» идеей».
«Богданов, делая вид, что он спорит только с Бельтовым, трусливо обходя Энгельса, возмущается подобными определениями, которые, видите ли, «оказываются простыми повторениями той формулы» (Энгельса, забывает добавить наш "марксист"), что для одного направления в философии материя есть первичное, дух — вторичное, для другого направления — наоборот».
«Все российские махисты в восторге повторяют богдановское «опровержение»!
«Мах расхваливает в предисловии ко 2-му изданию своего «Познания и заблуждения» книгу профессора В. Иерузалема, в которой мы читаем: "Принятие божественного первосущества не противоречит никакому опыту"».
«Если Валентинов и Юшкевич обвиняют отступившего слегка от чистого махизма Богданова в злоупотреблении словом опыт, то эти господа обнаруживают здесь только свое невежество».
«Богданов «невиновен» по данному пункту: он только рабски перенял путаницу Маха и Авенариуса».
«Авенариус отгораживается от той «господствующей» «метафизики», которая упорно считает мозг органом мысли, не считаясь с теориями интроекции и координации».
«Г. Гельфонд, собственные воззрения которого представляют из себя настоящую окрошку из материализма и агностицизма, безбожно переврал И. Дицгена».
«Но приписывать материалисту И. Дицгену прямое отрицание материалистического взгляда на причинность, на это способны только Гельфонды, только русские махисты».
«И это — не случайность, ибо в самой основе своей учение Маха и Авенариуса о причинности есть идеалистическая ложь, какими бы громкими фразами о «позитивизме» ее ни прикрывали».
«Немного более «совестливый» эмпириокритик, чем И. Петцольдт, Рудольф Вилли, стыдящийся своего родства с имманентами, отвергает, например, всю теорию «однозначности» у Петцольдта, как не дающую ничего, кроме «логического формализма».
«В 1899 году, когда он был еще наполовину материалистом и только начинал шататься под влиянием очень крупного химика и очень путаного философа — Вильгельма Оствальда, он писал…».
«В 1904 году, успевши уже бросить и естественно-исторический материализм и Оствальда, Богданов писал…».
«Такое применение принципа «экономии мышления» есть просто образец курьезных философских шатаний Маха».
«И действительно, субъективно-идеалистический характер подобных положений, близость Маха к договорившемуся до априоризма Петцольдту не подлежат сомнению».
«Разговаривать серьезно с субъектом, которому такая вещь «неясна», бесполезно, ибо о «неясности» говорит он здесь для того, чтобы мошеннически увильнуть от ответа по существу на совершенно ясное материалистическое положение Энгельса, повторяя при этом чисто-дюринговский вздор…».
«Набор слов, нахватанных из разных книжонок и сцепленных с явными ошибками материалиста Дицгена, — вот что такое «философия» господ Юшкевичей».
«Затем, что Дюринг, как видно из той же самой главы Энгельса, не мог свести концов с концами у своей философии, не упираясь то в «конечную причину» мира…».
«Он чувствует, что катится к идеализму и «сопротивляется», делая кучу оговорок, топя вопрос, подобно Дюрингу, в длиннейших рассуждениях об изменчивости наших понятий пространства и времени, об относительности их и т. п. Но это его не спасает и не может спасти, ибо действительно преодолеть идеалистическую позицию по данному вопросу можно, исключительно признав объективную реальность пространства и времени».
«А этого Мах ни за что не хочет».
«И он так же топчется на месте, как Дюринг».
«Вредным» является идеалистический взгляд Маха на пространство и время, ибо он, во-первых, раскрывает настежь дверь фидеизму, а, во-вторых, самого Маха соблазняет на реакционные выводы».
«Что наши махисты осторожненько обходят эту нелепицу Маха, хотя он повторяет ее в 1906 году, — это понятно, ибо им пришлось бы тогда ребром поставить вопрос об идеалистическом и материалистическом взгляде на пространство, без уверток и попыток "примирить" противоположности».
«Мах не желает идти в компанию теологов и спиритов».
«Ни капельки не смущаясь этим, махисты бросают материализм, повторяют (à lа Берман) истасканные пошлости про диалектику и тут же рядом принимают с распростертыми объятиями одно из применений диалектического материализма»!
«Что этой пошлой философии сочувствуют русские идеологи мещанства, народники, от Лесевича до Чернова, это неудивительно».
«Он воображал, что шел вперед, а на деле он шел назад, к той программе критики Канта, которую Куно Фишер, говоря о Шульце-Энезидеме, метко выразил словами: «Критика чистого разума за вычетом чистого разума (т. е. априоризма) есть скептицизм».
«Например, Леклер в 1879 году в том самом сочинении, в котором он расхваливал Маха, как замечательного философа, упрекал Канта за, «непоследовательность и податливость (Connivenz) в сторону реализма».
«У Маха "окраска" смеси иная, и тот же спиритуалист Уорд, ожесточенно воюя с Гексли, ласково треплет по плечу Авенариуса и Маха».
«При этом Петцольдт решительно восстает против Р. Вилли — едва ли не единственного видного махиста, который устыдился такой родни, как Шуппе, и старался принципиально отгородиться от него, за что ученик Авенариуса получил от дорогого учителя замечание».
«Что касается русских махистов, то они все стыдятся своего родства с имманентами, — иного, конечно, нельзя было и ждать от людей, не пошедших сознательно по дорожке Струве, Меньшикова и К°».
«С «принципиальной координацией» Авенариуса подобная философия совпадает всецело: их не оторвут друг от друга никакие оговорки и протесты Чернова и Валентинова, обе философии вместе будут отправлены в музей реакционных фабрикатов немецкой профессуры».
«Это все говорится в том самом философском введении к «Соц. вопросу», в котором Шуберт-Зольдерн все время выступает под ручку с Махом и Авенариусом».
«Это только маленькое «недоразумение» — в ноздревски-петцольдтовском смысле слова».
«Мы уже указывали на расхваливаемого Махом Карла Пирсона, как цельного идеалиста».
«Познавательный социализм» Богданова мы целиком находим у излюбленных Махом имманентов».
«Эти заведомые соратники и частью прямые последователи Маха своими поцелуями по адресу «подстановки» сказали бы больше, чем своими рассуждениями».
«Гельмгольц вслед за Кантом покушается провести подобие принципиальной грани…».
«Идеалист Леклер (представитель любезной уму и сердцу Маха "имманентной школы") тоже обвиняет Гельмгольца в непоследовательности, в колебании между материализмом и спиритуализмом».
«Двадцать лет спустя расхваленный Махом ученик его Клейнпетер следующим образом опровергал…».
«Поэтому бесконечные ужимки наших махистов и гримасы их по поводу Гольбаха и К°, Бюхнера и К° и т. д. означают всецело и исключительно бросание песку в глаза публике, прикрытие отступления всего махизма от самых основ материализма вообще, боязнь прямо и ясно посчитаться с Энгельсом».
«Если бы Энгельс увидал, с какой стороны подходят критиковать Дюринга Леклер под ручку с Махом, он бы этих обоих философских реакционеров обозвал во сто раз более презрительными терминами, чем Дюринга»!
«Совершенно естественно, что они ограничивались в области гносеологии исправлением ошибок Фейербаха, высмеиванием пошлостей у материалиста Дюринга, критикой ошибок Бюхнера, подчеркиванием того, чего этим наиболее распространенным и популярным в рабочей среде писателям особенно недоставало, именно: диалектики».
«Об азбучных истинах материализма, о которых в десятках изданий кричали разносчики, Маркс, Энгельс и И. Дицген не беспокоились, направляя все внимание на то, чтобы эти азбучные истины не вульгаризировались, не упрощались чересчур, не вели к застою мысли ("материализм внизу, идеализм наверху"), к забвению ценного плода идеалистических систем, гегелевской диалектики — этого жемчужного зерна, которого петухи Бюхнеры, Дюринги и К° (вместе с Леклером, Махом, Авенариусом и пр.) не умели выделить из навозной кучи абсолютного идеализма».
«Г. Валентинов не поставил этого вопроса, ибо он читал и Дицгена и письма Маркса тоже наподобие гоголевского Петрушки».
«Дицген был марксист, и медвежью услугу оказывают ему Евгений Дицген и — увы! — товарищ П. Дауге…».
«Евгений Дицген имел наивность пожаловаться немецкой публике на то, что в России «обидели» узкие материалисты…».
«Евгений Дицген отвечал Мерингу длинной и плаксивой заметкой, в которой договорился до того, что И. Дицген может быть полезен…».
«Уорд кувыркается и объявляет, что раз истина относительна, приблизительна, только «нащупывает» суть дела, — значит, она не может отражать реальности»!
«Конечно, она есть «союзник чистого динамизма, ибо устраняет вещество», но ее агностицизм не нравится Гартману, как некоторая «англомания», противоречащая настоящему идеализму истинно-немецкого черносотенца».
«А. Пуанкаре устыдился этих выводов и в книге «Ценность науки» специально напал на них».
«Но как же исправляет это извращение Рей, обвиняющий в извращении только фидеистов, а не самого Маха»?
«Оба автора, принадлежащие к различным эпохам и подходящие к вопросу с различных точек зрения (Дюгем — физик по специальности, 20 лет работавший в этой области; Сталло — бывший правоверный гегельянец, стыдящийся выпущенной им в 1848 году натурфилософии в старогегелевском духе), воюют всего энергичнее с атомистически-механическим пониманием природы».
«А добряк Адлер (Фриц) — тоже махист, желающий быть марксистом! — не нашел ничего умнее, как «поправлять» Дюгема…».
«Махист Дюгем последней фразой заигрывает с кантианским идеализмом: как будто бы открывается дорожка для другого метода…».
«Довод Блея правилен с точки зрения махизма, ибо пропасть между теорией Маркса и «биологическими» бирюльками Авенариуса действительно сразу бросается в глаза».
«Это пустяки, придуманные людьми, которым не дают спать лавры Евгения Дюринга».