Из воспоминаний великой княжны Ольги Александровны

Из книги «25 глав моей жизни», М., «Кучково поле», 2023. Оцифровка последних глав, посвященных революции и гражданской войне.

События застали Ольгу Александровну, сестру Николая II в Киеве, где она исполняла обязанности сестры милосердия в госпитале Красного Креста. Об этом этапе своей жизни великая княжна тоже много и интересно пишет, но наш канал посвящен, все-таки, российским революциям и Гражданской войне. Не знаю, насколько законно — выкладывать этот текст в общий доступ, но мне кажется, что это наша общая история, и сама автор не возражала бы.

Те, кто прочитал часть, выложенную в ленту, могут прокрутить до слов «…ни на минуту не подумали о хозяевах».

Новость о том, что в Санкт-Петербурге произошла революция, для всех нас, работавших в киевском госпитале, была словно гром среди ясного неба. До нас не доходило ни единого слова или слуха, и вдруг однажды утром об этом сообщили все газеты. Мы перечитывали эту новость снова и снова и не верили своим глазам. Наши пациенты были удивлены и напуганы точно так же, как и мы сами. Они вглядывались в нас потерянно и не переставая спрашивали, что будет с ними и со всеми остальными. Но мы не представляли себе и толком не знали, что произошло. Никто из нас не мог предвидеть, до какой степени это событие разрушит наши жизни.

Мамá <вдовствующая императрица Мария Фёдоровна> немедленно выехала поездом в Ставку, в Могилев, чтобы встретиться и поговорить со своим старшим сыном, императором. Поездка была для нее тяжелой… и оказалась бы еще стократ тяжелее, знай она, что видится с Ники в последний раз. Пока Мамá отсутствовала, общее настроение в Киеве постепенно менялось. Стало очевидно, что революция приближается и к нам. Мы обсудили сложившееся положение и поняли, что нам необходимо сменить место жительства. Как только Мамá вернулась в Киев, мой зять, муж Ксении, предложил увезти Мамá как можно дальше от опасности. Было решено увезти ее в Крым, где у нее было поместье под названием Ай-Тодор. Оно находилось на Черном море, где, как он считал, мы будем в безопасности. Он уже проинструктировал свою жену и детей, как уехать из Петербурга в Крым и как скорее присоединиться к нам.

Дальше встал вопрос, как туда добираться. Обычное железнодорожное сообщение было крайне ненадежно, но благодаря большим усилиям и связям моему шурину удалось найти специальный поезд, который был готов к немедленному отправлению. Мы с мужем решили сопровождать Мамá и остальных в Крым, но намеревались вернуться к своим обязанностям, как только вся семья благополучно устроится в своем временном жилище.

И вот мы сбежали. Отбыли поздно вечером, но не с вокзала, где это вызвало бы возмущение и где сотни беспомощных людей ожидали возможности как можно быстрее уехать, а из леска, недалеко от Киева. Мы выехали на автомобиле в темноте, отыскали состав, ждавший нас в условленном месте, сели в вагон, и поезд немедленно с пыхтением тронулся. Так мы ехали два дня, останавливаясь на всех крупных станциях. Нас сопровождали несколько солдат, стоявших в проемах дверей, чтобы защитить вагоны от толп деморализованных людей, которые решили половить рыбку в мутной воде и искали возможности попасть куда-то еще, где происходило что-то важное.

К счастью, наше путешествие прошло по плану, несмотря на многочисленные трудности. Железные дороги находились в состоянии полного хаоса, и у нас было ощущение, что рано или поздно мы врежемся в другой состав, застрявший на путях, потому что железнодорожники никак не могли решить, кто из них возьмет на себя роль машиниста и отгонит его. Мы до сих пор не понимаем, как наш поезд избежал тогда катастрофы и благополучно добрался до места назначения. Путешествие выдалось весьма волнующее. Когда мы подъезжали к Севастополю, поезд замедлил ход и остановился у заранее условленного места недалеко от города. Там нас уже ждали автомобили, которые повезли нас по живописной горной дороге (примерно три часа езды) до нашего конечного пункта — Ай-Тодора.

И все же смута добралась и до нашего маленького убежища. Однажды ночью нас разбудил бешеный стук в дверь. Когда ее открыли, мы услышали звуки бряцающего оружия, и чей-то голос сказал:

– Спокойно, пожалуйста, положите руки на одеяло.

В комнату вошел матрос, вооруженный до зубов, захлопнул за собой дверь и произнес:

– Именем Временного правительства вам запрещено покидать эту комнату!

Поначалу мы были настолько потрясены, что были не в состоянии произнести ни слова, а просто лежали, рассматривая этого тяжело вооруженного стражника. Матрос, не сказав больше ни слова, плюхнулся на диван, стоявший напротив нас, и склонил голову над стволом винтовки. Так он сидел какое-то время. В комнате стояла мертвая тишина. Неожиданно он произнес громким шепотом, как будто думая вслух:

– На вашем месте я бы встал и оделся. Не обращайте на меня внимания, я закрою глаза.

Мы последовали его совету, мало думая о том, что нам предстоит провести пять часов вместе!

Некоторое время все молчали, но мало-помалу мы разговорились с нашим стражником, который отвечал нам вполне дружелюбно. Так мы узнали, что из Севастополя пришло судно с экспедиционным отрядом для того, чтобы найти «секретную радиостанцию», которая, по мнению правительства, была установлена в Ай-Тодоре. Помимо этого, они намеревались искать колоссальный склад оружия, который мы якобы прятали у себя. Вся команда была вооружена до зубов, о чем можно было судить по оружию нашего охранника. Он сказал нам, что командиры сообщили своим матросам, что те отправляются на чрезвычайно опасное задание. Теперь же наш охранник-матрос прекрасно осознавал, что его жизни и здоровью ничего не угрожает, и, оглядев быстрым взглядом нашу комнату, посмотрел на нас и добавил:

– Если бы я только знал, какое задание мне предстоит выполнить, поверьте мне, я никогда бы не согласился!

Бедняга выглядел совершенно изможденным. Он не спал всю ночь и был смертельно уставшим от продолжительного похода от Ялты до Ай-Тодора. Моряк, он не привык к пешим походам, тем более с тяжелым оружием. В результате он то и дело засыпал. Во время одного из пробуждений мы спросили его, что происходит в доме. Он процедил сквозь зубы:

– Досмотр — обыск дома. — После чего он добавил:

– Они скоро спустятся сюда; полагаю, вы будете рады, что я дал вам встать и одеться. Ваша кровать и все остальное будет перевернуто вверх дном, хотите вы этого или нет. Но вам же нечего прятать, так?

Разумеется, нет, нам нечего было прятать. Прошли часы, а с обыском к нам никто не приходил. Мы начали было думать, что нас избавят от дальнейших допросов, как примерно в 10 часов в комнату ввалилась целая толпа людей, состоявшая из вооруженных до зубов матросов и нескольких рабочих.

Наш «личный» охранник вскочил и сказал своим товарищам матросам, что он несет ответственность за комнату, а остальные должны немедленно уйти. Говоря это, он тыкал ружейным стволом им в живот, энергично выталкивая их всех из комнаты. Только тогда рабочие приступили к своей работе и делали ее очень тщательно. Они вытаскивали каждый ящик и разбрасывали его содержимое по полу. Они перевернули все кровати, поднимали и опускали оконные жалюзи, свертывали ковры, чтобы убедиться, что под ними ничего не спрятано, разрезали ножом диван, так что пух летал по всей комнате, и устроили полный кавардак. Все это было сделано совершенно напрасно, поскольку мы для них не представляли никакого интереса. Затем они вновь исчезли, оставив комнату в диком беспорядке.

Экспедиционный отряд прибыл рано утром, а досмотр затянулся до второй половины дня. Все это время никто из нас ничего не ел и не пил, и мы были страшно голодны. Наши «стражники» тоже ничего не ели и были так же голодны, как и мы. Кого-то послали за хлебом и сыром, и вскоре почти все матросы повалились на зеленую траву под нашими окнами и немедленно заснули, причем не так уж бесшумно! Пока матросы находились на территории поместья, нам не разрешалось выходить из наших комнат, и только когда далеко за полдень они наконец ушли, мы смогли поспешить наверх, чтобы узнать, как Мамá и другие пережили этот бурный день.

Две комнаты Мамá были перевернуты вверх дном и находились в ужасном состоянии. Нежеланные гости забрали все ее письма, датскую библию, все ее фотографии, даже с малейшими подписями, всё покидали в большой мешок и забрали с собой. Мамá не выглядела уставшей, но была крайне возмущена тем, как с ней обращались, и высказала им все, что о них думала, чем, разумеется, никак не улучшила ситуацию! Горничная Мамá была вся в слезах, она слышала, как Мамá ее зовет, но не имела возможности примчаться на помощь.

Поделившись друг с другом рассказами о перенесенных злоключениях, дав выход гневу и обнаружив, что нам не причинили серьезного ущерба, мы отнеслись ко всему с юмором и даже попытались посмеяться. Аппетит вернулся к нам вместе с хорошим настроением. Мы все испытывали ужасный голод, но его было трудно утолить, так как наши гости забрали и съели все, оставив нам пустую кладовку. После столь насыщенного дня мы все мечтали хотя бы о кусочке хлеба, и какая брала досада от того, что наши «гости» ни на минуту не подумали о хозяевах.

После того как Севастопольский совет обыскал дом в Ай-Тодоре, мы оказались запертыми в имении, так сказать, «для нашей собственной безопасности». Матросы оставались на территории и охраняли ворота. Никто не мог войти или выйти без их разрешения.

Весна, со всей своей красотой, кончилась, так и не заметив ужаса, который творился в мире. Настало жаркое, сухое лето, а с ним пришла самая большая радость в моей жизни: августовским вечером родился мой старший сын. Я, разумеется, полюбила его с первого же дня, как только мать может полюбить своего сына, который стал для всех нас солнечным лучиком. Много часов, которые иным покажутся вечностью, было потрачено на воспитание этого юного джентльмена, на игры с ним. Мы шили и вязали для него одежду. Он лежал в той же колыбельке, что и его двоюродные братья и сестры до него. Его коляска была совершенно допотопной. Мы не спускали с него глаз дни и ночи, не оставляли его одного ни на секунду и повсюду брали его с собой. Он был так дорог для нас.

Мы не испытывали недостатка в еде, хотя время от времени нам не хватало кофе или чая, но мы научились обходиться и без них. Мы ходили в лес, собирали желуди и варили из них кофе. Чай мы делали из сушеного шиповника, который рос в нашем саду. Все, кто приходил к нам в гости, говорили, какой он вкусный.

Для нас в ай-тодорской колонии эти суррогаты не были чем-то из ряда вон выходящим! После рождения сына мы втроем переехали в дом моего шурина, в небольшие комнаты над винным погребом. Это было чудное место. Дом располагался прямо над виноградниками, сквозь которые открывался чудный вид на море. Вечером, когда становилось прохладнее, мы часто сидели на балконе и любовались закатом. Затем сумерки быстро сменялись южной тьмой, а синеватое вечернее небо с золотистыми облаками – черным бархатным одеялом, которое оживотворяли мерцающие звезды. Несмотря на всю эту красоту, наши сердца были неспокойны. Все было очень неопределенно, к нам не попадали газеты, а воздух был пропитан слухами, большая часть которых приводила нас в уныние. Неудивительно, что временами было тяжело сохранять спокойствие духа. Кроме этого, мы постепенно стали испытывать трудности с пропитанием. Ни у кого из нас не было денег, и мы даже не могли платить жалованье нашей прислуге. В этих обстоятельствах мы были безмерно тронуты тем, что они остались с нами несмотря ни на что, исключительно по доброте и из преданности. Я действительно не понимаю, как бы мы обошлись без них, никто из нас не привык к тяжелому домашнему труду.

При всем том я продолжала получать замечательные письма от моих товарищей по киевскому госпиталю. Они писали, что наш госпиталь закрыт, как и другие, и что они остались без работы. Они попытались поехать на север (в Санкт-Петербург), но туда не ходили поезда, и трое из них испрашивали нашего разрешения приехать к нам на несколько дней. Поезда еще ходили на юг, хотя и нерегулярно. Разумеется, мы были рады их принять, и вот одним темным вечером они добрались до Ай-Тодора. У въездных ворот их остановил матрос, который спросил, что им нужно. После того как они объяснили причину своего появления, он проводил их к нашему жилищу, подубасил в дверь, открыл ее и спросил, подмигнув:

– Вам знакомы эти женщины?

Я не успела ответить, как меня чуть не задушили в горячих объятиях! Мои три молодые подруги приехали не одни. Они не решались отправиться одни в путешествие, поэтому попросили одного из своих друзей сопровождать их.

Молодой господин Таль из Красного Креста был заядлым скалолазом. Поскольку ему никогда не доводилось лазить по крымским горам, он рьяно ухватился за возможность сходить туда на несколько дней. Мы нашли для него жилище и на следующий день встретились за завтраком. Во время завтрака молодой человек восторженно говорил о долгом восхождении, которое он намерен совершить, – на самую высокую точку местных гор, Ай-Петри, что высилась над нами, прямо за имением. Он собирался выйти в поход следующим утром.

На следующее утро мы рано встали, чтобы проводить его. Сияя от счастья, он пошел своей дорогой, пару раз обернулся и помахал нам рукой. Как оказалось, мы видели его в последний раз. Он исчез без следа. Было отправлено несколько поисковых партий, чтобы найти его живым или мертвым, но все напрасно. Какое-то время спустя приехал его несчастный отец, потратил кучу денег, чтобы снарядить экспедицию на поиски своего сына или, по крайней мере, его тела, но она так ничего и не обнаружила. С тех пор о нем ничего не слышали. Мои «боевые товарищи», как я называла своих подружек, были, естественно, ужасно опечалены этой трагедией. Их пребывание в Крыму, которого мы все так ждали, было испорчено.

Однажды погожим весенним утром февраля 1918 года в нашем имении появилась группа странно одетых людей. Глядя на нас исподлобья, они вытащили длинный список имен и приказали всем, от Мамá до повара, пройти мимо них один за другим, когда будут называть их имена, и эти имена будут вычеркиваться из списка.

Мамá была возмущена подобным отношением и долго отказывалась выполнять их приказ. Никто не мог убедить ее выйти. Наконец она поняла, что может быть только хуже, если эти «господа» силой выведут ее из комнаты. Когда она наконец открыла дверь и посмотрела вниз через перила, чей-то грубый голос произнес: «Мария Романова» – и вычеркнул ее имя. Мы все сгрудились на лестничной площадке. К нашему ужасу мы услышали, как Мамá крикнула им вслед:

– Вы забыли включить в список мою собаку!

Нас с мужем изумило, что наши фамилии не были включены в список. Когда закончилась перекличка, мы спросили, почему нас не «пересчитали», и нам ответили, что нас не включили в список, потому что я была замужем за рядовым гражданином. Мы свободны и можем ехать, куда заблагорассудится. Все это было так же непостижимо для нас, как и многое из того, что происходило с нами все эти дни!!! В то же время нам сообщили, что все, кто занесен в список, будут на следующее утро переведены в какое-то другое место и, следовательно, должны быть готовы к отъезду. После поспешных сборов на следующее утро Мамá, моя сестра со всей своей семьей, их помощники и прислуга были заперты в доме великого князя Петра, брата великого князя Николая Николаевича, которые с семьями и свитой уже находились там в заточении. Джульбер был не очень большим домом, его построили в расчете на одну семью. Здание, находившееся у самого моря, было выдержано в мавританском стиле и окружено с трех сторон высокой белой стеной. Вероятно, именно эта стена и привлекла внимание, так как дом превратили в тюрьму, которую было легко охранять и из которой было трудно бежать. С тяжелым сердцем мы наблюдали за тем, как их увозили. Мы с мужем и сыном теперь оказались одни в Ай-Тодоре. Какое-то время мы раздумывали, не остаться ли здесь, но затем поняли, что у нас нет больше никакого желания жить в брошенном и пустом Ай-Тодоре, с которым связано так много воспоминаний, и решили сняться с места. Желая быть как можно ближе к остальным, мы нашли две небольших комнаты неподалеку от Джульбера, где поселились с двумя нашими старыми горничными и шестимесячным ребенком. Нам не разрешалось видеться с Мамá и с семьей, но иногда по утрам мы забирались на горный склон, откуда могли видеть «заключенных», гуляющих по джульберскому саду. Мы махали им рукой, и иногда они тоже замечали нас и махали в ответ. Тогда мы возвращались домой счастливые и утешенные.

Прошла зима, настала весна. Природа была такая же дивная, как и всегда. Было тепло, солнечно, так же восхитительно мерцало море. На склонах горы, между скалами, пробивались цветы необыкновенных расцветок, которые можно найти только на юге. Местами в большом изобилии росли пионы. Неподалеку от них бил ключ, подле которого крупными розовыми и желтыми пучками росли первоцветы, покрывая влажную землю. В других местах росли магнолии, наполнявшие воздух свежим ароматом, а на фоне зеленой листвы цветными красочными пятнами вспыхивали большие ярко-розовые деревья, называющиеся Иудино дерево. Безмятежно пели птицы, повсюду ликовала природа, какой контраст со всем, что продолжало происходить вокруг нас. Воздух полнился ужасными слухами, которые, к сожалению, оказывались достоверными сведениями. Нас окружали хаос и анархия. Все испытывали неуверенность и боялись друг друга, никому нельзя было доверять, кроме самого себя. Множество невинных людей было безжалостно убито у себя дома или на дорогах. Никто не вмешивался. Это была ужасная весна.

Однажды мы увидели миноносец, который проходил мимо нас в сторону Ялты, километрах в десяти от берега. Мы увидели, как он остановился и без малейшей причины открыл огонь по городу. Стрельба продолжалась два дня, прекращаясь только в обеденное время и ночью. Потом бомбардировка прекратилась окончательно, и миноносец исчез так же внезапно, как и появился. Никто не знал, откуда он взялся, кто на борту, зачем он стрелял и куда делся. В другой день мы увидели, как неизвестное торговое судно появилось в наших водах недалеко от ай-тодорского маяка. Неожиданно по судну открыла огонь с берега артиллерийская батарея, и мы видели, как снаряды падали в воду. У судна, очевидно, не было никаких дурных намерений, но ему не предложили сдаться, поэтому оно развернулось и поспешило прочь.

В это смутное время жизнь наших джульберских узников была, естественно, очень безрадостной. Однако вполне возможно, что неопределенность ситуации пошла на пользу Мамá и остальным членам семьи и что их тюремщики чувствовали себя в известной мере отрезанными от своей «базы» в Севастополе и были сами не уверены в своем положении. Не исключено, что они опасались, как бы разные банды, которые подходили к воротам и требовали дать им проход, не ворвались внутрь и не прикончили их вместе с узниками. Поэтому они категорически отказывались впускать в Джульбер кого бы то ни было из тех, кто появлялся у ворот – причем часто далеко не с лучшими намерениями – и хотел попасть внутрь. Возможно, благодаря осмотрительности и опасливости охранников семья не пала жертвой революционных террористов. Мы осознали, что такая ситуация не может продолжаться долго и что нужно что-то сделать, чтобы снять напряжение.

Комиссар, в чьем округе мы тогда жили, был идеалистом и разительно отличался от других комиссаров, которые находились у власти в стране. У него не было намерения убивать; напротив, он делал все, чтобы спасти жизни, особенно женщин и детей. В частности, он намеревался создать нечто вроде «группы самообороны» для оказания сопротивления террористическим бандам, которые разъезжали по деревням в больших грузовиках, убивая и мародерствуя повсюду, где появлялись. В тот конкретный день, о котором я пишу, комиссар собрал некоторых жителей-мужчин, включая моего мужа, на совещание. Они собирались обсудить, что можно сделать, чтобы защитить свою территорию от нападения. Я была дома и хотела приготовить кофе к возвращению мужа. Неожиданно я услышала снаружи страшный шум. Я подбежала к окну, и все, что я успела увидеть, — это куры и громадный грузовик, заполненный орущими вооруженными людьми, который пронесся мимо нашего домика и исчез в клубах пыли. Кто-то окликнул меня:

– Уходите отсюда как можно скорее!

Растерявшись и не зная, что делать без мужа, я схватила ребенка и выпрыгнула из низенького оконца в задней части дома. Я стояла там, потеряв голову, но, к счастью, увидела на тропинке мужа, и мы вместе поспешили уйти оттуда. Мы спрятались выше, на склоне горы, где, как нам казалось, мы будем в относительной безопасности. Из своего укрытия мы увидели, как возвращается грузовик. На этот раз он ехал медленно, поэтому мы разглядели, как нашего бедного комиссара арестовали и увели в противоположном направлении. Он выглядел бледным и жалким. Когда мы возвратились на следующее утро, к нам прибежал мальчишка. Взволнованный, он сообщил нам, что комиссара застрелили недалеко от нашего дома и что его тело было переброшено через каменную стену. Соседи обнаружили его труп и унесли. Бедняга оказался бессильным против террористических банд.

Мы заночевали у наших друзей, которые жили в горах, но вернулись на следующее утро. Это убийство произвело на нас такое впечатление, что мы всё же решили не подвергать себя ненужному риску и, не желая разделить участь комиссара, тем же вечером вновь скрылись в горах, постучались в дверь наших друзей и провели с ними еще одну ночь. Как оказалось, приезд грузовика в деревню был финальным, отчаянным террористическим актом. На следующий день все террористы исчезли, так же, как роса тает под лучами утреннего солнца. Все это произошло так быстро, что не умещалось в голове. Рано утром нас разбудили голоса в соседней комнате. Мы вслушивались, но не могли разобрать слова. Вдруг в дверной проем просунулась чья-то голова, и мы с трудом поверили новости: узники Джульбера наконец-то на свободе, а самое невероятное — бандиты исчезли. Мы быстро оделись и поспешили в Джульбер. Это происходило за день-другой до Пасхи. Сомневаюсь, что у нас была когда-нибудь более счастливая Пасха, чем та, которую мы праздновали со своими близкими после столь продолжительной разлуки. Слова «Христос воскресе!» никогда не звучали так сладостно для наших ушей, как в тот день, который принес свет и счастье после стольких трудных и мрачных дней.

Через некоторое время мы стали свидетелями морского сражения двух кораблей. Это было необычное зрелище, но мы так и не узнали, чем оно кончилось, поскольку они исчезли за горизонтом. В чем же была причина столь внезапного перехода от смерти к жизни? Как это ни странно, произошло это благодаря неожиданному появлению германских войск.

В течение всего этого времени находились добрые люди, которые на различных этапах пытались помочь Мамá покинуть Джульбер. Одним из первых был доктор Карл Кребс из датской миссии в Петербурге. Его путешествие в Крым оказалось целым приключением и было сопряжено с большим риском, так как какую-то часть своего путешествия ему пришлось лежать, распластавшись на животе на крыше вагона. Поезд был настолько переполнен, что это был его единственный шанс добраться до Крыма. Был еще майор Бойл, канадец, который прибыл на румынском судне по распоряжению королевы Румынии. Он пытался убедить Мамá уехать с ним и не подвергать свою жизнь опасностям, которые ей угрожали. Появлялись и другие — однажды вечером у нас появился исполинский англичанин. Это был морской офицер по фамилии Тэрл. Выглядел он не слишком презентабельно, так как одежда на нем была по размеру вдвое меньше, чем он сам, и сам он был промокшим до нитки. Оказалось, что его послали в небольшой шлюпке, чтобы узнать, жива ли Мамá. Лодка перевернулась недалеко от суши, но ему удалось доплыть до берега и пройти несколько верст, прежде чем он нашел дом, где жила Мамá. Он устал, но был в хорошем настроении, и первое, что он сделал, — это расхохотался от вида одежды, которую ему одолжил его товарищ. От длительного пребывания в воде она села настолько, что он, по его словам, мог влезть в нее только с помощью обувного рожка. Он спросил Мамá, чем может ей помочь, но после того, как она сказала, что хочет остаться, он сел в свою лодку и отплыл с наступлением темноты. На все предложения помочь покинуть Крым Мамá отвечала: «Нет, благодарю вас». Она была благодарна за доброту и высоко ценила то, что находились мужчины, которые были готовы рисковать своими жизнями ради нее, но неизменно отказывалась уезжать из Крыма. Она считала своим долгом остаться в стране, чьей императрицей когда-то была и которой родила сына и государя.

Лишь через год Мамá почувствовала, что пора уезжать. Это произошло в тот день, когда английский военный крейсер «Марльборо» бросил якорь в водах недалеко от Джульбера и капитан судна пришел на веслах к берегу. Когда он сказал ей, что снимает с себя всякую ответственность за ее судьбу и судьбу ее семьи, если она не поедет с ним, она уступила. Через Константинополь и Мальту Мамá отправилась в Англию, где какое-то время провела со своей сестрой, королевой Александрой, а затем вернулась в свою любимую Данию на борту торгового судна «Фиона». Впрочем, этот эпизод из жизни Мамá я не могу описать, поскольку не была его свидетелем. Мы с мужем не присоединились к Мамá, так как за три месяца до этого мы уехали из Крыма на Кавказ. Случилось это так: пока германские войска оккупировали Крым, никакая опасность не грозила Мамá и членам ее семьи. Но когда они начали отступать, зловещие черные тучи вновь стали собираться над нашим маленьким семейством. Чувство безопасности сменилось ощущением неопределенности.

Никто не знал, что принесет нам следующий день. Мы с мужем обсудили ситуацию и пришли к мнению, что было бы неразумно дальше оставаться в Крыму. Я ожидала второго ребенка и нервничала при мысли о том, что мое состояние может помешать нам уехать. Мы хотели уехать в другое место, пока у нас была такая возможность, и много раз обсуждали этот вопрос с Мамá. Наконец атмосфера стала напряженной настолько, что мы решили осуществить свои планы. Мы упаковали свои скромные пожитки и принялись ждать первого парохода на Новороссийск. Добравшись туда, мы остались бы на родине. Эта часть России была еще в то время в руках белых.

Нам пришлось ждать какое-то время, так как пароходное сообщение было нерегулярным, как и все остальные виды сообщений, и никто не мог предугадать, когда придет очередное судно. После того как мы буквально просидели на чемоданах три недели, вдруг появилось пассажирское судно. Это был сигнал к отъезду. Было 1 января 1919 года. Мы кинулись к Мамá, чтобы попрощаться, но встретили холодный прием. Она была очень огорчена и недовольна тем, что мы уезжаем, сказав, что никогда раньше не слышала о подобных планах. Мы пытались напомнить ей наши разговоры об этом за последний месяц, добавив, что нам необходимо думать о наших детях, в том числе и о ребенке, который должен появиться на свет, но, как и большинство пожилых людей, она не хотела, чтобы ей напоминали о неприятных вещах, и отказывалась вспоминать что-либо. Она настаивала на том, что мы несем за нее ответственность. Мы же возражали на это, что мы также несем ответственность и перед нашими детьми, их будущим и что из «мышеловки» (так мы называли Крым) надо поскорее выбираться, пока она не прищемила всех нас. Это было грустное и горькое прощание, но мы никогда не пожалели о своем поступке. Мы попрощались со всеми близкими и отправились в путь. К счастью, на судне нашлась свободная каюта, которую мы с маленьким Тихоном делили с товарищем моего мужа. Наше путешествие началось не очень благополучно. В Керченском проливе мы попали в густой туман, а так как поблизости были минные заграждения и капитан не знал точно, где они находятся, мы простояли на якоре целую ночь в ожидании, когда солнце рассеет туман.

На следующий день мы продолжили наше путешествие в Новороссийск и благополучно прибыли туда. Каким-то образом слух о нашем приезде дошел в город еще до нашего приезда, так как вскоре к нам с визитом пожаловал генерал Кутепов. Некоторые читатели вспомнят, что это тот самый генерал, который исчез из Парижа при очень странных обстоятельствах.

Генерал любезно приветствовал нас и предложил разместиться в его частном вагоне, если мы пожелаем продолжать наше путешествие на поезде. Мы с радостью приняли его предложение и на следующий день отправились в маленькую казачью станицу Новоминская, где предполагали пожить какое-то время. Было около полуночи, когда мы добрались туда. Была лунная ночь, и холод пронизывал до костей. Нас встретили чудесным ужином, который включал в себя утку, курицу, горох и много других вкусностей, которых мы были лишены в Крыму. Я была очень голодной и в первый и последний раз в жизни съела почти всю утку. Как же отличалась эта чудесная еда от крымской! Мы сняли небольшой домик с четырьмя комнатами и кухней. К дому также прилегал большой огород, который тянулся вниз до самого берега реки. Зимой здесь было приятно, но с наступлением весны и оттепели это место стало поистине восхитительным. Мы занялись своим огородом и работали с большим удовольствием, чему способствовал изумительный климат. В апреле все фруктовые деревья были уже в цвету, особенно много было вишен. Глядя от нашего дома на сбегающую вниз длинную деревенскую улицу, вы могли бы не увидеть хат по обе ее стороны, их скрывал белый ковер из цветков вишни. В один из таких солнечных дней родился мой второй сын. Мы назвали его Гурием, в честь Гурия Панаева из моего полка. Он и его двое братьев погибли на этой войне.

Моего маленького Гурия окрестили через три дня после рождения. Его крестным был один из офицеров моего полка. Он случайно приехал в нашу станицу несколькими днями ранее и, когда услышал, что мы тоже здесь, поспешил навестить нас. Он был два раза ранен на фронте и оба раза оказывался в нашем госпитале, но выжил и остался целым и невредимым. Нам было очень приятно видеть его и отрадно, что он согласился стать крестным, поскольку это была еще одна ниточка, связывающая нас с давно прошедшими счастливыми днями, которые мы всё еще надеялись увидеть снова. К сожалению, здесь нас ждало разочарование, но, с другой стороны, в нашей жизни было много других радостных моментов, не говоря уже о двух наших сыновьях, чье счастливое лепетание и прелестные улыбки заставляли нас забыть о горестях и напастях. Вчетвером мы составляли единое целое.

Через две недели после рождения Гурия мы с мужем стали заниматься повседневной работой в нашем хозяйстве. Вместе с другими сельскими жителями и двумя маленькими детьми мы выходили в поле ранним утром и мотыжили до позднего дня. Большую часть времени Гурий мирно спал в старых яслях, которые мы набили соломой. Тихон, которому еще не исполнилось и двух лет, путался под ногами и ужасно мешал нам работать. Нам приходилось постоянно следить за ним, так как мы не хотели, чтобы он поранился.

Работа в поле была, естественно, тяжела и непривычна для нас обоих, но тем не менее я чувствовала себя счастливой. Мы работали ради хлеба насущного, мы были молоды и здоровы, у нас было двое чудных маленьких детей, которых мы растили и любили. О лучшей жизни я и не мечтала. Мы вновь обрели убежище и были далеко от смуты и невзгод. У нас даже были слабые надежды, что мы сможем вести эту мирную жизнь, пока все не успокоится и жизнь не войдет обратно в свою колею. Увы, этому не суждено было сбыться. Мы, разумеется, сталкивались со множеством проблем, которые не встречались ранее в нашей жизни. Например, такая мелочь, как питьевая вода. Рядом с наши домом была река, но воду из нее пить было небезопасно. К счастью, в нашем дворе был колодец, и, когда в нем кончалась вода, мы обходились дождевой водой, которая стекала с крыши в специально приготовленный для этого сосуд. Таков был наш образ жизни, и мы быстро привыкли к нему. Вообще в нашей жизни появилось много такого, с чем я раньше не сталкивалась. Даже природа была другой, не такой, какую я знала раньше. Здесь не было ни лесов, ни весенних цветов (как я скучала без них!), а только одни бесконечные степи, которые шли одна за другой, верста за верстой. Куда бы ты ни посмотрел, везде были эти бескрайние поля. Однако и в них была своя красота и поэзия. Восхитительно пели жаворонки, а многочисленные зеленые и коричневые ящерицы шныряли в пучках травы или лежали на горячем солнце на обочине.

Очень скоро мы обзавелись новыми друзьями. Мы особенно привязались к одному доктору и его семье, которые жили и работали в деревне. Ему было двадцать девять, ей двадцать семь. Они были чрезвычайно милой парой. Он давал мне почитать книги, а я была рада приходить к ним поболтать. У них был полуторагодовалый ребенок, которого они всегда приносили с собой. Они с Тихоном подружились и стали играть друг с другом.

Печально, но спустя какое-то время доктор стал все реже и реже приходить к нам. В нашей станице вспыхнула эпидемия тифа, и наш замечательный доктор был занят с раннего утра до позднего вечера. В какой-то период в нашей станице умирало от десяти до двенадцати человек в день. Наш бедный молодой доктор взвалил на себя столько работы, что мы почти не видели его. Он редко бывал дома, у него почти не было времени на еду и даже на сон. Время от времени мы видели, как к его дому одна за другой подъезжают семь-восемь повозок, чтобы отвезти его к больным. Молодой доктор худел все больше и больше и выглядел ужасно. Последний раз, когда я видела его, он сказал:

– Я не протяну долго. Я смертельно устал и знаю, что скоро придет и моя очередь.

Мы пытались успокоить и подбодрить его, как могли, но я видела по его глазам, что он слабо верит в благосклонность судьбы к нему. Через неделю после рождения Гурия доктор заразился тифом и сгорел за несколько дней. Огромная толпа людей, пришедших на его похороны, была свидетельством того, как его любили и ценили. Так окончилась жизнь, полная надежд. Он не только учился и стал врачом в своей стране, но также нашел время на обучение в Париже и говорил по-французски, как француз. Его бедная молодая вдова, которая была тоже врачом и хирургом, поначалу попыталась продолжать его работу, но у нее не было сил оставаться там, где все напоминало ей об ужасной потере. Она нашла место в больнице в каком-то городе и уехала вместе со своим мальчиком. Я никогда о ней больше не слышала, но часто спрашивала себя, удалось ли ей примириться со своей судьбой. Эти двое людей глубоко любили друг друга.

Уезжая, жена доктора отдала мне старую коляску своего сына. Это была плетеная корзинка без ручки, но я с радостью ее взяла, так как в наших краях коляски были роскошью. Однажды днем я сидела на стуле рядом с домом у дороги, наслаждаясь восхитительной солнечной погодой. Я положила Гурия в «корзину» на колесах, и он быстро заснул. Мимо проходила женщина, с любопытством посмотрела на нее и спросила:

– Что вы там продаете в своей корзине?

Я ответила, что там только мой сын и что он не продается. Она ушла, немного разочарованная. В том году выдалось восхитительное лето, и многие старые друзья приезжали к нам погостить. У нас было довольно тесно, поэтому они спали на узкой стеклянной веранде, — лучшего места летом было не найти.

Мы быстро подружились с нашими соседями и помогали друг другу, как и все в сельской местности. Довольно быстро прошел слух о том, что я когда-то была медсестрой, и сельские жители стали приходить ко мне с порезами, ожогами, травмами рук и ног. Мы действительно имели большой опыт в лечении мелких травм. В знак благодарности они часто приносили нам кур, уток или телегу, груженную арбузами. Наш сад давал нам много фруктов вишню и особенно абрикосы. А в какой-то сезон был настолько обильный урожай абрикосов, что нам не удалось их все съесть, даже несмотря на то, что у нас в помощниках были куры. Наша жизнь в этом маленьком тихом поселке была совершеннейшей идиллией. Каждое утро мы с любопытством наблюдали за тем, как крестьяне выводят своих коров на дорогу, откуда молодой пастух выгоняет в степь все стадо, насчитывающее около трехсот коров. Вечером он загонял их домой, причем каждая корова знала, в какие ворота идти, и неторопливо семенила в стойло. Это было чрезвычайно занятное зрелище.

В деревне жила одна молодая крестьянка по имени Марьюшка, которая приходила ко мне домой помочь по хозяйству. У нее были золотые руки и добрая душа, но она всегда выглядела ужасно печальной. Я очень ее жалела, так как ее муж, солдат, исчез и уже больше года не давал о себе знать. Марьюшка была очень суеверной и ходила от одной гадалки к другой, чтобы узнать о его судьбе. У нее был всегда один и тот же вопрос: «Где мой муж? Он мертв или жив?» Все они отвечали, что он жив, но он так и не вернулся, по крайней мере, пока мы жили там. Очевидно, это не поколебало ее уверенности в том, что однажды он к ней вернется. Как-то она пришла ко мне с большим круглым караваем свежеиспеченного хлеба. Он был еще горячий, прямо из печки. Она вбежала в гостиную, где я сидела, и сказала:

– А теперь загадай имя того, о ком ты хочешь услышать: если он живой, то хлеб будет крутиться!

Мы обе взяли буханку хлеба, каждая двумя пальцами. Под собственной тяжестью мягкий теплый хлеб буквально нанизывался на наши воздетые пальцы. Мы подождали, я загадала кого-то, и, к моему неописуемому изумлению, буханка начала медленно двигаться и крутиться вокруг себя. Марьюшка посмотрела на меня ликующе и сказала:

– Ну, видишь? Тот, о ком ты подумала, жив!

Через какое-то время со мной случилось необычное происшествие. У меня был маленький белый пудель, которого звали Лок. Однажды он убежал. Я ужасно расстроилась, так как Лок был нашим добрым маленьким другом. Мы обыскали все, но так и не нашли его, никто его не видел и не слышал. На третью ночь после пропажи пуделька мы с мужем проснулись от того, что нашу кровать кто-то тряс, а в комнате раздавался стук когтей об пол. Мы очень обрадовались, так как подумали, что это, должно быть, Лок вернулся домой. Я окликнула его, но он не подошел. Все это было очень странно, так как нашу кровать продолжало трясти, а звуки бегающих лап и скребущих когтей продолжались. Мы немного полежали, думая, что он не решается войти, но так как он не показывался, мы встали и зажгли спичку. Никакого Лока не было. Затем мы зажгли свечу, посмотрели под кроватью и осмотрели всю комнату — никого.

Обшарив всё самым тщательным образом, мы легли спать, но стоило нам задуть свечу, все началось сначала. Кровать сотрясалась, один толчок следовал за другим, и таинственное царапанье возобновилось. Не в силах разгадать эту загадку, мы легли спать в полном недоумении. Когда на следующее утро к нам пришла Марьюшка мыть полы, я рассказала ей об этом странном ночном происшествии. Она посмотрела на меня своими большими черными глазами и сказала полушепотом:

– Это верный знак, что ты скоро уедешь из этого дома. Это домовой, который хочет от тебя избавиться!

Разумеется, мы посмеялись над ней, но она покачала своей суеверной головой и произнесла:

– Смейся, смейся, вот увидишь, что я права. Вы скоро уедете отсюда!

Марьюшка и ее домовой оказались правы. Вскоре после этого мы с мужем решили уехать. Мне трудно объяснить, что именно заставило нас покинуть это чудесное место, но когда человек ведет самую простую жизнь в опасное время, как мы у кубанских казаков, у него сильнее работает интуиция, скорее инстинкт, нежели разум. Осенью мы с мужем инстинктивно почувствовали, что пора уезжать.

Мы сложили свои скудные пожитки и сказали Марьюшке, что уезжаем. Она была так расстроена и взволнована, что даже не сумела произнести обычное: «Я ж вам так и сказала. Что я говорила? Домовой всегда своего добьется!» Она плакала, не переставая, и я тоже не могла сдержать слез, потому что была так счастлива в этом безмятежном краю.

Мы собирались отправиться в какой-нибудь городок на севере, но для того чтобы попасть туда, нужно было ехать через Ростов. По пути у нас с мужем сложилось какое-то необъяснимое чувство, что мы совершаем ошибку, отправляясь на север, и мы принялись довольно подробно говорить об этом. Пока мы сидели и обсуждали причины, по которым нам не стоит ехать на север, в наше купе вошел офицер. Мы не были с ним знакомы, но, когда разговорились с ним и рассказали о наших планах, он, используя все свое красноречие, объяснил нам, что было бы полным безумием ехать в город, где мы первоначально предполагали поселиться. Он посоветовал нам остаться на какое-то время в Ростове, и мы посчитали это знаком свыше. Мы с мужем были удивлены и в то же время счастливы, что наши сомнения так быстро разрешились. Наконец решение было принято: мы останавливаемся в Ростове, и от этой мысли мы оба испытали чувство радости и облегчения. Наш неизвестный друг был так любезен, что нашел нам комнату у одной богатой вдовы, которая жила в Ростове, и мы остались у нее на неделю, но, поскольку нам не хотелось злоупотреблять ее добротой, мы стали подыскивать себе другое жилье.

Через неделю мы нашли подходящее место — армянский монастырь, находившийся километрах в двадцати от Ростова. На самом деле это были лишь руины монастыря, который какое-то время назад подвергся нападению и был основательно разрушен. Дверь, еще не пущенная на дрова, болталась беспомощно на остатках дверных петель. Большая часть окон была выбита, с мебелью обошлись не лучше. Монастырь стоял на возвышенности, окруженной летними дачами и парками, и если бы все это было в порядке, то летом, вне всякого сомнения, здесь было бы чудное место для отдыха. Но сейчас оно было безлюдным и унылым. Мы расположились в длинном белом крыле с четырьмя комнатами и обустроили их настолько, насколько нам позволяли подручные средства. Мы набили несколько мешков соломой, заткнув ими выбитые окна, и нашли несколько дверей, которые еще можно было как-то использовать. К нашему великому удивлению и крайнему облегчению, мы обнаружили печку, которая превосходно обогревала все четыре комнаты. В округе было достаточно дров, что позволило безболезненно решить непростую проблему отопления.

Мы прибыли в монастырь осенью, рассчитывая прожить в нем, уж во всяком случае, всю зиму. Однако наше пребывание там оказалось значительно короче, и мы провели в монастыре лишь три с половиной месяца. Первое время, до того как начались морозы и выпал снег, мы гуляли по поселку. Иногда мы даже отваживались заглянуть внутрь какого-нибудь из соседних домов, разрушенных и разграбленных мародерами, но всегда слегка опасались того, что могло предстать нашему взору. В домах, куда мы заходили, валялись куски разбитой вдребезги мебели, картины были изрезаны ножом или вырезаны из рам; нетрудно было себе представить, что здесь происходило, когда мы видели пол, усыпанный осколками битого стекла, и пустые винные бутылки. Во многих местах мародеры сдирали половицы в поисках спрятанных сокровищ, которые хозяева могли там оставить. Повсюду, куда бы мы ни ходили, обнаруживались следы чудовищного разгрома, который вызывал гнетущее чувство. Во многих местах происходили такие вещи, которые нельзя предавать печати. Все окрестные дома были брошены владельцами. Об этом говорили заросшие сады, где царствовали дикие вьющиеся растения. Их большие красные листья свисали гирляндами с балконов и деревьев подобно громадным каплям крови, навевая мысли о смерти и разрушении и еще больше усиливая и без того зловещую атмосферу.

Время от времени, хотя и редко, к нам наведывались друзья из Ростова. Они всегда спешили вернуться в город до наступления темноты, так как ночные грабежи и убийства были заурядным явлением. Хотя у нас не было ничего, что могло бы соблазнить даже самого нищего вора, мы жили в постоянном страхе, что какие-нибудь заезжие банды грабителей найдут наше убежище. Однажды в нашу дверь неожиданно постучали, что случалось очень редко. В дверях стояла израненная бедная женщина. На нее напали и избили, она была вся окровавлена. Ее остановили, забрали все деньги, жалкое пальто и ботинки. Она стояла с босыми ногами, на ней не было ничего, кроме тоненького платья. Женщина продавала на рынке какие-то вещи, и по пути домой, неся с собой жалкие заработанные гроши, она была ограблена недалеко от нашего монастыря. Каким-то образом она сумела доползти до нашей двери. Бедняжка!

С наступлением декабря у нас вновь появилось чувство, что пора уезжать из монастыря. Ранним утром мы получили известие о том, что нам следует покинуть Ростов в день эвакуации. Это известие не застало нас врасплох, мы уже упаковали свои котомки, в готовности уйти в любую минуту. Все, что нам нужно было сделать, — это закутать наших детей в теплые шали и сесть в сани, которые уже стояли наготове. Муж уселся на облучок с ружьем за спиной. Я села сзади с детьми, и мы отправились в путь. Неожиданно санки налетели на ухаб, ружье соскользнуло со спины моего мужа и ударило Тихона в носик. Этот шрам можно увидеть и сегодня.

Был морозный, но спокойный вечер. Повсюду лежал снег, а заходящее солнце осветило своими последними лучами всю снежную степь. Чем ближе мы подъезжали к Ростову, тем больше людей нам попадалось на дороге, спешащих так же, как и мы. Некоторые шли пешком, неся на спинах котомки. Другие гнали вперед скот и везли свои пожитки на небольших санях. В какой-то момент мы увидели человека, сидящего верхом на красивом коне и пытающегося управлять вереницей скаковых лошадей, которых он хотел вывести с опасной территории. Люди несли с собой самые странные вещи. Было очевидно, что всё, чего они хотели, — это спасти самое дорогое, не думая о том, смогут ли они взять эти вещи с собой и пригодятся ли они им в будущем.

Солнце уже исчезало за горизонтом, когда мы добрались до Ростова. Оттуда мы надеялись продолжить наше путешествие поездом. Здесь царили еще большее смятение и хаос, чем на проселочных дорогах, и к тому времени, когда мы добрались до станции, уже стемнело. По дороге нам встретились вагонетки, забитые ранеными, которых перевозили в город из госпиталей. Сама станция была охвачена бурлением. Все задавали вопросы, но никто не мог на них ответить. Нам удалось сесть в поезд, но мы понятия не имели, когда и куда он отправится. Многие умоляли пустить их в вагоны. В нашем купе находились три офицера, один из них с молодой женой. Все трое страдали тифозной лихорадкой. Они были настолько слабы, что лежали на полу, так как для них нигде больше не было места.

Мы были счастливы, что нашли места в поезде, и ждали его отправления. Однако никто, похоже, не интересовался нашим поездом. Мы наблюдали за тем, как один за другим по другим путям проходят переполненные поезда. Несколько раз мы думали о том, чтобы выйти из поезда, о котором, похоже, забыли, и попытаться найти уголок или место в других поездах, но решили не рисковать. После того как поезд простоял на путях двое суток, кто-то неожиданно проявил к нему интерес, и, когда уже мы потеряли надежду на то, что нам удастся продолжить свое путешествие, поезд медленно отошел от станции.

Мой мозг находился в некотором оцепенении после всего этого ожидания и невыносимого напряжения от невозможности узнать, сумеем ли мы уехать, прежде чем «что-нибудь случится». Однако, как только мы почувствовали, что поезд тронулся, мы успокоились и неожиданно вспомнили: да ведь сегодня Сочельник! Один из болеющих офицеров сошел на станции и купил колбасу и немного хлеба, которыми он поделился с нами при свете огарка свечи. Это было странное Рождество, столь непохожее на счастливые праздники моего детства. И вот теперь мы сидим с тремя смертельно больными людьми в вагоне, погруженном в кромешную тьму, да еще не имеем ни малейшего представления, куда мы едем. У нас не было ничего, что обычно сопутствует настоящему Рождеству — служба в храме, рождественский стол, подарки, — но мы все равно были счастливы и рады своей удаче, потому что нам удалось спасти свои жизни и потому что мы были вместе.

В какой-то момент наш поезд остановился на небольшой станции. Мы вышли из вагона, так как знали, что где-то недалеко находится казачья станица и нам там окажут теплый прием. Мы оказались правы. Нас поселили в доме, накормили и в течение двух недель обращались с нами наилучшим образом. В доме, где мы остановились, жила старая бабушка. Она сидела за прялкой, повторяя один псалом за другим. Она не умела читать и писать, но с самого раннего детства, как и многие люди ее поколения, знала наизусть Новый Завет и псалмы, ее уважали сыновья и внуки. Все казацкие станицы содержатся в необыкновенной чистоте, и примерно раз в месяц все хаты тщательно отмывают от грязи и заново белят изнутри и снаружи так, что они сияют чистотой. Мы быстро познакомились со многими сельскими жителями, которые приглашали нас к себе каждый вечер. Многие спрашивали нас, не хотим ли мы поселиться в их станице и купить участок земли. Эта идея привлекла нас, и мы даже посмотрели дома, выставленные на продажу, но не осмеливались думать, что сможем безмятежно жить здесь. Мысль об этом настолько не давала нам покоя, что мы решили уехать через несколько дней. Мы очень неохотно приняли это решение, но в то же время испытывали беспокойство относительно дальнейшего пребывания здесь. Все наши новые добрые друзья и их семьи, иными словами, все станичники, провожали нас до поезда, надавали нам в дорогу столько еды, что нам ее хватило на недели. Мы высовывались из окон до тех пор, пока из виду не исчезла последняя казачья папаха.

Итак, мы снова были в пути, на сей раз направляясь в черноморский порт Новороссийск. Путешествие было ужасным. Наш вагон был грязным, кругом кишели насекомые, которые оставляли нас в покое днем, но пожирали ночью. Помню, как я сидела с огрызком свечи и давила этих ужасных тварей, которые вылезали из щелей и углов и кусали моих бедных детишек, но ничто не могло остановить их. Их было слишком много, и они были настолько хитрые и голодные, что я не смогла отбить им аппетит. Покинув плоские степные земли, в какой-то вечер мы остановились на горной станции, откуда начинался крутой спуск к Черному морю по многочисленным туннелям, которые дали название станции — «Туннельная». Незадолго до ожидаемого отправления я стояла у разбитого окна в проходе и случайно услышала разговор двух железнодорожников, от которого у меня кровь застыла в жилах. Один из них сказал:

– Так ты говоришь, там всего три тормоза?

– Да, только три на девяносто три вагона.

– Так ты думаешь, что они могут остановить поезд?

– Нет, почти наверняка, нет.

– Да, но что же нам делать?

– Ну, мы можем попробовать одну штуку: единственное, что я могу предложить, это прицепить пустую нефтяную цистерну, у которой есть тормоза, это может сработать!

Я пересказала своему мужу этот разговор, и, хотя ни он, ни я по натуре люди не опасливые, мы всю ночь не смыкали глаз, слушая, как скрипят и визжат тормоза, пытающиеся спасти наши жизни. Это была не шутка мчаться с горы по туннелям, зная, что твоя жизнь висит — не на волоске, а на четырех хрупких железных колодках.

Надеюсь, я уже никогда не буду ездить в поезде из девяноста трех вагонов, имеющем только четыре тормоза, мчаться с горы всю ночь по тоннелям в кромешной тьме… Милостью Божией мы благополучно добрались на следующее утро до Черного моря, которое действительно выглядело очень черным в тот зимний январский день.

Город встретил нас неприветливо. Он был забит беженцами, жилье найти было невозможно. Ничего не оставалось делать, как оставаться в поезде в компании невыносимых насекомых. К счастью, наш старый друг, казачий офицер, с которым мы были знакомы еще в Петербурге, нашел нас позже в тот день. Он был квартирмейстером в Новороссийске и перед уходом обещал сделать все, что возможно, чтобы найти нам какое-нибудь жилье в городе.

И он сдержал свое слово. В этот же день он вернулся с добродушным великаном, который шел вслед за ним. Это был датский консул Томас Шкютте, который пригласил нас пожить у себя дома, предложение, которое мы восприняли с энтузиазмом. Мы были настолько рады наконец-то избавиться от грязи и насекомых, что даже не попытались скрыть свой восторг по поводу его приглашения.

У консула мы прожили весь следующий месяц; он был ужасно мил и добр к нам. Все это время мы имели возможность наблюдать за тем, как он изо всех сил стремился помогать своим соотечественникам, когда им срочно требовалась помощь. Он кормил их, когда они были голодны, давал одежду, когда они замерзали, доставал им билеты, если они хотели уехать домой, и так далее. Однажды консул сказал нам:

– Вы, конечно же, хотите в Данию, не так ли? Все хотят туда уехать!

Сам он, естественно, уже давно мечтал возвратиться домой, к своей жене и детям, но, даже когда мы уехали, он был вынужден остаться и выполнять свою работу до конца. Это был, безусловно, человек, который не бежал от своих обязанностей. Мы отплыли из Новороссийска на борту пассажирского судна «Габсбург», которое было страшно переполнено. Незадолго до отправления один из наших знакомых, генерал, спросил, не хотим ли мы сесть на небольшую яхту, на которой офицером был его сын. Он обещал нам полный комфорт и искренне советовал нам принять его предложение. Мы немного обдумали эту идею, поскольку она выглядела соблазнительной, но наше подсознание опять предупредило нас, и мы не приняли этого дружеского предложения. Мы поняли, что приняли правильное решение, когда позже узнали, что его яхта разбилась о рифы недалеко от Варны на побережье Болгарии. На «Габсбурге» было довольно тесно, но мы тем не менее пережили эти неудобства. Мы все больше привыкали к жизни в первобытных условиях. Каждый день в определенный час всем матерям маленьких детей позволялось пойти на кухню, где они могли сами приготовить еду для своих детей. Мы, естественно, встретили на судне немало знакомых, поэтому у нас было много возможностей получить известия из разных концов страны. К сожалению, все они были неутешительные.

После довольно тяжелого морского перехода мы добрались до Дарданелл. Здесь наше судно было вынуждено сделать остановку из-за карантина, а пассажирам, которые хотели поехать в Константинополь, пришлось сойти с корабля. Их доставили на берег в открытой шлюпке. Всех остальных на буксире переправили на маленький остров Тузла недалеко от азиатского побережья, где нам предстояло пройти дезинфекцию. Нас доставили на берег, и мы провели весь день на открытом воздухе. Слава Богу, день выдался теплым и солнечным.

Партиями по десять — двенадцать человек, мужчины в одну сторону, женщины — в другую, нас загнали в холодные деревянные сараи, где мы должны были раздеться и стоять под горячим душем, пока нашу одежду дезинфицировали. Это заняло какое-то время, и мы ужасно замерзли в ожидании своей одежды. Когда наконец мы ее получили обратно, она была еще влажная от пара. Худшая участь ожидала бедных женщин, которые опрометчиво сдали перчатки и кожаные пояса вместе с остальной одеждой. Они получили их обратно, но уже в виде затвердевшей и уменьшившей в размерах массы, которая никуда била более не пригодна. Одна бедняжка таким образом потеряла свои туфли. Когда она получила их обратно, они были сморщенные, совершенно бесполезные и размером с детскую обувь. К счастью, дети до трех лет были избавлены от этого испытания и провели все это время, играя на солнышке.

По завершении гигиенических процедур нам было приказано дать место следующей группе, и так мы и просидели на острове до заката. Из еды нам давали лишь кружку горячего чая да пригоршню «солдатских» печений, которые принесли нам добрые солдаты-индусы. Эти стройные, высокие, красивые мужчины выглядели необыкновенно живописно в своих белых чалмах, с черными, как смоль, глазами, ослепительно-белыми зубами и неизменной доброй улыбкой, с которой они встречали детей. Перед самым закатом, когда все окончилось, нас отправили обратно на корабль в большой открытой барже, которая была отбуксирована к острову Принкипо. К тому времени, когда мы туда добрались, уже настала ночь, а с заходом солнца на Босфоре стало холодно и сыро. Каким-то чудом никто из нас в этих обстоятельствах не заболел пневмонией или малярией.

Остров оказался очень красивым. В его центральной части находилась возвышенность, откуда открывался восхитительный вид на сосновые леса, парки, сады и множество прекрасных вилл, которые выглядели как маленькие дворцы. Именно здесь состоятельные жители Константинополя проводили жаркие летние месяцы, но во время нашего пребывания там мы не видели ничего из всей этой роскоши. Там, куда нас поселили, было совсем мало места: одиннадцать взрослых и двое детей на три комнаты. В карантине, на этом «острове роскоши», нас продержали почти две недели, и мы встретили немало друзей и знакомых. Мы обменивались печальными новостями и слышали многочисленные истории о скорбях, невзгодах, горестях и несчастьях. Мы узнали, как много наших друзей и знакомых погибло за эти ужасные последние месяцы, о женщинах, потерявших своих мужей, о матерях, видевших своих сыновей в последний раз, и о людях, которые спасли свою жизнь, но потеряли любимую родину.

Во время нашего двухнедельного пребывания на Принкипо мы два-три раза съездили в Константинополь. Мы, не зная меры, объедались разными сладостями и пирожными, а гуляя по Пера, главной улице города, искренне дивились изобилию в магазинах, напрочь запамятовав, что все это может купить только тот, у кого есть деньги. Мы осмотрели изнутри прекрасную Айя-Софию, которая была построена в византийский период как христианский храм, а теперь используется магометанами. Перед тем как мы вошли, нас попросили надеть тапочки, как здесь принято. Здание произвело на нас колоссальное впечатление. Существует легенда об одном христианском священнике, который жил в то время, когда турки атаковали и захватили город. Он проводил богослужение и держал в воздетых руках святую чашу. Именно в этот момент турецкие солдаты ворвались в храм и бросились к священнику, чтобы убить его. В этот момент позади священника приоткрылась толстая стена, он вошел внутрь, стена закрылась вновь и спасла его и священный сосуд. Многие верят в то, что, если этот храм когда-либо вновь станет христианским, священник выйдет из стены и закончит богослужение, которое он начал много столетий назад. Это, конечно, легенда, но у нас имелся опыт, который произвел на нас сильное впечатление. После того как Софийский храм стал мечетью, его стены и потолок были перекрашены, и, очевидно, несколько раз. Так или иначе, ангелы и росписи с изображением византийских святых удивительным образом проступают через «магометанскую» живопись.

Из Константинополя мы отправились в Сербио через Болгарию. Болгария оказалась унылой и скалистой страной: по крайней мере, такой мы ее увидели из окна вагона. Я вспомнила картинки из своего детства, рассказы о Болгарии и ее борьбе за свободу и независимость, которые я слышала от наших слуг после того, как они вернулись с Турецкой войны. В Белграде мы провели две недели в качестве гостей короля Александра. Я знала его еще ребенком, но не виделась с ним с тех пор, как он учился в школе в Санкт-Петербурге. Теперь это был взрослый, красивый, одаренный и чрезвычайно дружелюбный человек. Белград подвергся большим разрушениям во время Мировой войны, но все равно обладал какой-то необычной живописно. Нам, разумеется, повезло, что мы оказались здесь весной, когда Дунай был полноводным и широким.

Город напомнил мне Киев, только в уменьшенном масштабе. Как-то раз мы наведались в лес, где в большом изобилии росли примулы и голубые сциллы.

Однажды, когда мы были в Белграде, раздался стук в дверь, и в дом вошел наш друг консул Шкютте. Он уже не мог оставаться дольше в Новороссийске и направлялся в Данию. Мы продолжали наше путешествие вместе. Начало этой поездки было довольно драматичным. Я вспоминаю одну высокую горную долину, через которую должен был проехать наш поезд. Мост не был перестроен после войны, и нам предстояло преодолеть страшную на вид деревянную конструкцию. Паровоз толкал вперед вагоны, но не был прицеплен к ним. Мы медленно перекатились через деревянную конструкцию, а на другой стороне нас потащил уже другой паровоз.

Во время этой переправы я стояла у окна, держа на руках Гурия, которому не исполнилось еще и года, а мое сердце бешено билось при виде глубокого ущелья и горного потока. Пасущиеся коровы выглядели с высоты как крошечные игрушки. Я гадала, сможет ли выдержать эта конструкция. Неожиданно ребенок расплакался и прижался личиком к моему плечу. Должно быть, он инстинктивно почувствовал опасность.

Вечером мы прибыли в Вену, и на вокзале нам сообщили, что мы поедем в дом тети Тиры Пенцинг-хаус. Его уже открыли, чтобы принять нас, и там нам предстояло провести ночь. Мы не ожидали увидеть хозяйку, но, когда мы подъехали к крыльцу, к моему большому удивлению, там стояла тетя Тира (младшая сестра Мамá) со своей младшей дочерью Ольгой и приветствовала нас. Думаю, ей сообщили о нашем приезде из датской миссии, и она целый день ехала из Гмундена, чтобы открыть дом и принять нас. Разумеется, мы многое рассказали друг другу после стольких лет разлуки. Сев ужинать, мы обратили внимание, что в доме не было ни хлеба, ни масла и вообще явно недоставало еды, а у нас имелись большая буханка хлеба, масло и сыр, которые мы привезли из Сербии. На радость всем мы извлекли их из чемоданов и угостили ими всех присутствующих. Это был незабываемый ужин! На следующий день мы завтракали в ресторане и, к счастью, взяли с собой наш хлеб, так как завтрак был более чем скромный. По его окончании я с изумлением заметила, что тетя Тира и Ольга тщательно подбирают маленькие кусочки хлеба, оставшиеся у наших тарелок, и заворачивают их в бумагу, чтобы отнести домой.

Было очень приятно повидать тетю и кузину, но, так или иначе, нам предстояло покинуть их и отправиться в Данию, куда мы и прибыли однажды вечером. Когда мы уезжали из Крыма, Тихону был всего годик. В Копенгагене я появилась, неся на руках спящего Гурия, и когда Мамá увидела его, то подумала, что это Тихон. Пелена не спала с ее глаз до тех пор, пока вскоре не пришел муж, держа за руку нашего первенца. Ему уже было два с половиной года, и за это время он хорошо подрос. Маме страшно не терпелось узнать, как наши дела, потому что прошло много времени с тех пор, как она получила наше последнее письмо. Все мои последние письма пришли неделю спустя после нашего прибытия на новую родину. С Мамá мы не виделись чуть более года.

И вот теперь я хочу поставить точку в своих воспоминаниях, потому что наше время в маленькой, благословенной Дании принадлежит настоящему и нашей частной жизни. Однако напоследок я хочу сказать, что мы с мужем и двое наших сыновей чрезвычайно благодарны за прием, который оказала нам родина моей матери.