Господа демократы минувшего века

На Ютубе есть канал, где выкладывают небольшие аудиозарисовки, с которыми Сергей Довлатов выступал во второй половине 1980-х гг. на радио «Свобода». Сегодня там появился материал о Николае Добролюбове. Это стало поводом порассуждать о его влиянии на становление большевизма.

Нынешние молодые люди о Добролюбове в большинстве своем, наверно, не слышали. В советское же время он считался одним из столпов литературоведения. Правда, отношение критиков-демократов, к кругу которых он принадлежал, к писателям-современникам было своеобразным. Довлатов говорит об этом так:

…Критика <в XIX в.> предъявляла к литературе требования менее всего связанные с ее эстетическими качествами и касающиеся главным образом ее общественно-политических тенденций. От русской литературы ожидали заботы о народном благе, призывов к просвещению и прогрессу и убедительной нравственной проповеди. В результате этих требований и ожиданий литература из явления чисто эстетического, сугубо художественного, превращалась в учебник жизни или, если говорить образно, из сокровища превращалась в инструкцию по добыче золота.

Добролюбову вслед за его предшественниками Белинским и Чернышевским было свойственно материалистическое видение мира, искренняя и бескорыстная забота о народном благе, вера в просвещение и прогресс и, увы, разительная и эстетическая глухота. Вечный спор о форме и содержании Добролюбов раз и навсегда безоговорочно решил в пользу содержания, что позволило ему в одной из статей таким жутковатым образом выразить свои представления о роли литературы, цитируем: «Литература, — пишет Добролюбов, — представляет собой силу служебную, который значение состоит в пропаганде, а достоинство определяется тем, что и как она пропагандирует».

Мне кажется, главное заблуждение Добролюбова состояло в том, что литературу он воспринимал не иначе, как средство борьбы за народная благо, в то время как литература сама по себе является народным благом, может быть, самым великим и ценным достоянием народа. Характерно, что взывая к народному благу, заботе о неком абстрактном человеке, прогрессивные критики, и в том числе Добролюбов, с оскорбительной резкостью травили в печати своих литературных противников, не останавливаясь перед довольно редким в то время хамством.

Антонович, например, называл Достоевского, прибитой издыхающей тварью. Варфоломей Зайцев называл Лермонтова разочарованным идиотом. Михайловский предсказывал Чехову бесславную смерть под забором, а Добролюбов даже в Герцене умудрился увидеть либерала и барина. Нападки Добролюбова на роман Тургенева «Накануне» привели к разрыву между Тургеневым и журналом «Современник».

Честность Добролюбова, его бескорыстие и сила духа, ни в ком не вызывала и не вызывает сомнений. Тем не менее, объективные результаты его недолгой, но плодовитой деятельности, усвоенные и взятые на вооружение циничными корифеями марксистско-ленинской эстетики, следует признать отрицательными и даже вредоносными.

Неприкрытое хамство — это именно то, чем Ленин «обогатил» марксизм, и почерпнул он эту составляющую своего творчества именно у российских писателей-демократов XIX в.

Впрочем, Маркс и сам не отличался уважительным отношением к оппонентам. Оно было не просто скептическим, а скорее снисходительным, ироничным, насмешливым. Более того, даже к своим соратникам марксисты изначально были агрессивны, если видели, что товарищи по партии пустились в какой-нибудь очередной уклон. Характерен пример Йозефа (Иосифа) Дицгена, рабочего-кожевенника, самостоятельно изучившего философию и пришедшего приблизительно к тем же идеям, что и Маркс. Интересно, что в 1887 г. Дицген впервые употребил термин «диалектический материализм», который сам Маркс не использовал. Казалось бы, вот подтверждение теории диалектического материализма: представитель «самого прогрессивного класса» проявил себя как «мыслящая материя» и, отказавшись от интеллектуального диктата господствующих классов, сформировал собственное революционное сознание. Маркс с Энгельсом такого рабочего, казалось бы, должны были на руках носить, но нет: они, конечно, в переписке демонстрируют друг другу Дицгена как какой-то экземпляр редкой зверушки, но к творчеству пролетария-философа относятся с ироническим снисхождением, видя в нем попытку посягнуть на лидерство в своей философской школе.

Для каждого мыслителя-современника из пытавшихся зайти на их идеологическую «поляну» у Маркса с Энгельсом моментально находились штампы в диапазоне от слабоумия до оппортунизма. Про творчество Дицгена и его взаимоотношения с марксистским учением надо бы написать отдельно, но за примерами агрессивной критики оппонентов и без этого далеко ходить не надо. Имена тех, чьи книги Маркс и Энгельс предали презрению, вынесены непосредственно в заголовки, например: «Нищета философии. Ответ на «Философию нищеты» г-на Прудона», «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии», «Святое семейство… Против Бруно Бауэра и компании» и, конечно же, «Анти-Дюринг».

И все-таки, воспитанные в дворянско-буржуазной среде и проживавшие в ее рамках, Маркс и Энгельс вынуждены были соблюдать мало-мальские правила приличия, иначе их книги никто не стал бы покупать и читать, что и так время от времени случалось. Первый тираж «Манифеста коммунистической партии», например, так и не удалось пристроить в розничную продажу. Смешав философию с публицистикой, основоположники диалектического материализма ухудшили качество как первой, так и второй. В философию они привнесли противопоказанные ей эмоции, публицистику же затемнили непривычными для рядового читателя отсылками к философскому учению.

В 1883 г. умер Маркс, на 12 лет пережил своего друга Энгельс. После их ухода из жизни мир сильно изменился. На смену «пролетариату» пришли так называемые «массы». Этот термин обладал новыми свойствами, отсутствовавшими в идеологии XIX в. Городскую бедноту, на революционные силы которой рассчитывали основоположники марксизма, с каждым годом становилось все труднее причислить к категории страдающих, неимущих. Развивалось рабочее законодательство, препятствовавшее безудержной эксплуатации рабочего класса. Небогатые горожане понемногу обзаводились каким-никаким жильем, утварью, т.е. становились столь презиравшимися большевиками «обывателями», «мещанами», «мелкой буржуазией». Да и сами практикующие марксисты со временем все меньше и меньше чурались добротного буржуазного комфорта. С другой стороны, эстетические и идеологические вкусы новых городских низов существенно упростились. То, что в XIX в. публиковать считалось неприличным, в начале XX в., хоть и не без скандалов, расходилось как горячие пирожки, и, напротив, тиражи книг, требующих от читателя серьезной мыслительной работы и высокого культурного уровня, падали. Эту деградацию прекрасно иллюстрирует М.А. Булгаков в «Собачьем сердце»:

— Вот все у вас как на параде, — заговорил он <Шариков>, — салфетку — туда, галстук — сюда, да «извините», да «пожалуйста-мерси», а так, чтобы по-настоящему, — это нет. Мучаете сами себя, как при царском режиме.

— А как это «по-настоящему»? — позвольте осведомиться.

Шариков на это ничего не ответил Филиппу Филипповичу, а поднял рюмку и произнес:

— Ну, желаю, чтобы все…

Вот на этой-то почве и дало буйные всходы ленинское хамство. Прекрасно понимая, что серьезными философскими текстами большой популярности у бедноты не добьешься, вождь включал в свои произведения презрительные словечки и фразы, морально уничтожающие оппонентов в глазах широкой публики. Этот прием называется «переход на личности» и считается грязным в ведении дискуссий, но его-то как раз Ленин и перетащил в марксизм из старой, выработанной в России независимо от Маркса с Энгельсом, «демократической» литературной критики, т.е. из работ Белинского, Чернышевского, Добролюбова.

Теперь не нужно было углубляться в чужие учения и серьезно их анализировать. Достаточно наковырять из критикуемого текста каких-нибудь удобоваримых для широкой публики кусков и приправить бульварным сарказмом. Примеров можно привести великое множество, и если в газетных публикациях и памфлетах они смотрятся более-менее уместно, то в произведениях, претендующих на то, чтобы называться философскими, вызывают омерзение. Иногда Ленин с усердием гопника громит столь заслуженных и безобидных авторов, что думается: «Да кто ты такой, ты ногтя их не стоишь!» Наиболее яркий пример — «Материализм и эмпириокритицизм», где достается на орехи не только несчастному Эрнсту Маху, но и многолетним, преданным соратникам вождя — А. Богданову, А. Луначарскому и другим. Об этом я уже писал, причем неоднократно.

Чтобы проиллюстрировать публицистическое хамство Ленина, достаточно открыть едва ли не любое его произведение. Вчера, например, заинтересовавшись творчеством Йозефа Дицгена, я скачал сборник его произведений, которому предпослана ленинская статья «К двадцатипятилетию смерти Иосифа Дицгена». Она занимает всего две с половиной страницы, но почти в каждом абзаце разлита желчь ненависти ко всему, что не укладывается в скудоумные ленинские познания, к «идеологическим врагам», которые не сделали никому ничего плохого. Вот какая лексика там преобладает:

…оценить всяких последователей буржуазной философии, т.е. идеализма и агностицизма (в том числе и «махизма»), которые пробуют уцепиться как раз за «некоторую путаницу» у И. Дицгена. И. Дицген сам осмеял бы и оттолкнул таких поклонников. … Чтобы стать сознательными, рабочие должны читать И. Диц­гена, но не забывать ни на минуту, что он дает не всегда верное изложение учения Маркса и Энгельса, у которых только и можно учиться философии.

Т.е. как минимум две с половиной тысячи лет развития философской мысли следует просто выбросить на помойку, оставив лишь Маркса и Энгельса.

И. Дицген писал в такую эпоху, когда всего шире был распространен опрощенный, опошленный материализм.

Под опошленным материализмом Ленин подразумевает наследие эпохи Просвещения, когда жили такие авторы, как Вольтер, Дидро, Даламбер, Руссо. Впрочем, «стихийными материалистами» у последователей Маркса принято называть писателей менее известных — Бюхнера, Фогта и Молешотта, но даже они пренебрежительно-снисходительного отношения, на мой взгляд, не заслуживают.

Напирая на относительность человеческого познания, И. Дицген часто впадает в путаницу, делая неправильные уступки идеализму и агностицизму.

Вот уж и рабочий-философ (или, как сказано в романе «12 стульев», «слесарь-интеллигент») не мил. Правильными или неправильными могут быть инструкции по сборке мебели, но никак не философские произведения. Они делятся скорее на интересные и неинтересные, талантливые и бездарные, выдержавшие испытания временем и отторгнутые человечеством (хотя последнее не свидетельствует об их ложности).

Агностицизм… есть колебание между материализмом и идеализмом, т.е. на практике колебание между материалистической наукой и поповщиной.

Родной материализм — наука, чуждый идеализм — поповщина. Знакомый прием из арсенала жлобов и гопников, известный как «навешивание ярлыков».

К агностикам принадлежат сторонники Канта (кантианцы), Юма (позитивисты, реалисты и пр.) и современные «махисты». Поэтому некоторые из самых реакционных философов буржуазии, отъявленные мракобесы и прямые защитники поповщины, пробовали «использовать» ошибки И. Дицгена.

Напрямую назвать Канта и Юма мракобесами кишка тонка, так хотя бы поставить их имена рядом со сквернословием.

…Материалистическая теория отражения в познании человека вечно движущейся и изменяющейся материи, — теория, вызывающая ненависть и ужас, клеветы и извращения всей казенной, профессорской философии. И с какой глубокой страстью истинного революционера бичевал и клеймил И. Дицген «дипломированных лакеев поповщины»

Дицген — автор довольно слабый и ныне мало кому известный, разве что специалистам по рабочему движению. «Глубокая страсть» — это явно не про него, скорее наоборот: в предисловии к своей книге он многословно извиняется за то, что взялся не за свое дело.

Я спросил у искусственного интеллекта Google как звали рабочего, жившего в XIX веке и самостоятельно занимавшегося философией настолько успешно, что ему удалось опубликовать несколько своих книг. Ответа не нашлось. Действительно, как можно ожидать существенного успеха у читающей публики от человека, работавшего кожевенником (мастером по выделке кож). Это не к тому, что рабочие в XIX в. были слабоумны, а к тому, что у них не хватало ни сил, ни времени чтобы писать действительно толковые книги. Кстати, один из популярнейших идеологов XIX в — Пьер-Жозеф Прудон — как и Йозеф Дицген был выходцем из рабочей среды, но для того, чтобы стать успешным писателем, ему пришлось полностью отказаться от регулярной работы по найму на фабриках. Для литературной или исследовательской деятельности нужны как минимум систематическое образование и досуг. Уже по одной этой причине учение Маркса можно считать глупостью или целенаправленным враньем: что это за «прогрессивный класс» такой, у которого нет времени читать книги? «Пролетарским чутьем» до всего дотумкают? Так и у крестьян материалистическое чутье развито не хуже, но их Маркс, а вслед за ним и Ленин ненавидели прямо-таки на физиологическом уровне. Животный антикрестьянизм, так сказать.

«Из всех партий — справедливо писал И. Дицген… — самая гнусная есть партия середины». К этой «гнусной партии» принадлежит редакция «Луча» и г. С. Семковский («Луч» № 92). Редакция дала «оговорочку»… Это вопиющая неправда. Г-н Семковский безбожно переврал и исказил И. Дицгена…

Что значит «безбожно»? Что за заигрывания с «боженькой»?

Г-н Семковский извращает и философский материализм, и Дицгена, говоря вздор… Поучитесь-ка, любезный, прочтите хоть «Людвига Фейербаха» Энгельса… Это — поповская и профессорская клевета на И. Дицгена)… Вопиющее извращение марксизма г. Семковским и прикрывающей его редакцией — только один из наиболее ярких образчиков «деятельности» этого литераторского «союза ликвида­торов».

Нехитрый набор ругательств иссяк, пошел по второму кругу.

В конце Полного собрания сочинений Ленина есть указатель имен всевозможных деятелей политики, науки и культуры, которых вождь упоминает в своих работах. Вы напрасно станете искать там ссылки на Гомера, Данте, Шекспира, Гете или хотя бы на Пушкина, а вот Чернышевский у Ленина, пожалуй, — самый цитируемый писатель. Но кто сегодня всерьез помнит о Чернышевском? Впрочем, его биографию, хотя и с отрицательной коннотацией, отразил в своем романе «Дар» В.В. Набоков. А еще припоминается песня Игоря Талькова, популярная в годы Перестройки. Ее первая строка вынесена в заголовок этого лонгрида.